Как зил 130 стих


Пере­вод сде­лан по изда­нию: Ca­tul­lus. Car­mi­na / Ite­rum ed. H. Bar­don, — Stut­gardtiae, 1973.

Для ком­мен­та­рия исполь­зо­ва­ны так­же изда­ния: Ca­tul­lus. The poems / ed. with intro­duc­tion, re­vi­sed text and com­men­ta­ry by K. Quinn, — L., 1970; El­lis R. A com­men­ta­ry on Ca­tul­lus / ed. 2. — Ox­ford, 1889; Ca­tul­lus / ed. by E. T. Mer­rill. — Bos­ton a. o., 1893; Ca­tul­lus / hrsg. und erklärt v. W. Kroll. — Stuttgart, 1968 (1. Aufl. — 1923); Ca­tul­li Ve­ro­nen­sis li­ber / erklärt v. G. Fried­rich. — Leip­zig — B., 1908; Ca­tul­li Ve­ro­nen­sis li­ber / rec. et in­terpre­ta­tus est Aem. Baeh­rens, v. 2. — Lip­siae, 1885; Die Ge­dich­te des Ca­tul­lus / hrsg. und erklärt v. A. Rie­se. — Leip­zig, 1884.

Сти­хотво­ре­ния Катул­ла сохра­ни­лись чудом. Сам Катулл, по-види­мо­му, издал лишь одну «малень­кую книж­ку», вступ­ле­ни­ем к кото­рой было нынеш­нее сти­хотво­ре­ние № 1; она явно не обни­ма­ла все­го напи­сан­но­го поэтом (может быть — толь­ко «без­дел­ки», напи­сан­ные раз­ны­ми раз­ме­ра­ми). Кро­ме того, конеч­но, мно­гие сти­хотво­ре­ния (в первую оче­редь эпи­грам­мы) ходи­ли по рукам вне сбор­ни­ка. «Кни­га Катул­ла Верон­ско­го» (так она назы­ва­ет­ся в основ­ных руко­пи­сях) была состав­ле­на, почти несо­мнен­но, уже после смер­ти поэта кем-то из лиц, близ­ких к его поэ­ти­че­ско­му круж­ку; это­му редак­то­ру при­над­ле­жит и про­ду­ман­ная трех­част­ная ком­по­зи­ция кни­ги (ст. наст. изд., с. 181). Соста­ви­тель поза­бо­тил­ся вклю­чить в кни­гу даже неза­вер­шен­ные отрыв­ки Катул­ла (види­мо, тако­во про­ис­хож­де­ние № 2b, 14b, 58b, 78b), но некото­рые ходив­шие под его име­нем сти­хотво­ре­ния он упу­стил, и они для нас поте­ря­ны («под­ра­жа­ние любов­ным закли­на­ни­ям» — может быть, пере­вод из Фео­кри­та, 2? — упо­ми­на­ет Пли­ний, «Есте­ствен­ная исто­рия», XXVIII, 19; ссыл­ки на неиз­вест­ные нам сти­хи и даже цита­ты из них есть у позд­них грам­ма­ти­ков, см. наст. изд. с. 242). В таком виде сбор­ник полу­чил в антич­но­сти широ­кую извест­ность и часто пере­пи­сы­вал­ся, при­чем ино­гда в тек­сте воз­ни­ка­ли иска­же­ния (один такой слу­чай в № 27 обсуж­да­ет Авл Гел­лий, VI, 20). На исхо­де антич­но­сти о Катул­ле посте­пен­но забы­ва­ют и после VII в. пере­ста­ют его цити­ро­вать. Если бы не счаст­ли­вый слу­чай, мы зна­ли бы Катул­ла лишь по корот­ким раз­роз­нен­ным цита­там у авто­ров I—V вв., как зна­ем его това­ри­щей-нео­те­ри­ков (см. с. 142). К сча­стью, один экзем­пляр его сбор­ни­ка на всю Евро­пу сохра­нил­ся в род­ной Катул­ло­вой Вероне и про­ле­жал там в тече­ние все­го Сред­не­ве­ко­вья, не при­вле­кая ничье­го вни­ма­ния; лишь одна­жды, в 965 г., любо­зна­тель­ный и свар­ли­вый верон­ский епи­скоп Ратхер упо­ми­на­ет, что в Вероне ему слу­чи­лось про­чи­тать не читан­но­го преж­де Катул­ла. Эта верон­ская руко­пись Катул­ла была вновь обна­ру­же­на толь­ко око­ло 1300 г., на заре гума­низ­ма. Во вто­рой поло­вине XIV в. с нее начи­на­ют делать спис­ки, в XV в. — спис­ки с этих спис­ков, а пло­хо сохра­нив­ший­ся ори­ги­нал пере­ста­ет при­вле­кать вни­ма­ние и посте­пен­но теря­ет­ся. Пер­вое печат­ное изда­ние Катул­ла появ­ля­ет­ся в Вене­ции в 1472 г.; и оно и следу­ю­щие за ним опи­ра­лись без раз­бо­ра пре­иму­ще­ст­вен­но на позд­ние спис­ки. Выде­лять среди руко­пи­сей более надеж­ные (для вос­ста­нов­ле­ния верон­ско­го архе­ти­па) и менее надеж­ные фило­ло­гия ста­ла толь­ко в XIX в. В 1829 г. К. Лах­манн выде­лил и поло­жил в осно­ву сво­е­го изда­ния Катул­ла «Датан­скую» руко­пись 1463 г.; в 1866 г. Л. Шва­бе исполь­зо­вал «Сен-Жер­мен­скую» руко­пись 1375 г.; в 1867 г. Р. Эллис ввел в обо­рот «Окс­форд­скую», кон­ца XIV в.; в 1896 г. — У. Хейл «Рим­скую», нача­ла XV в. Пред­по­ла­га­ет­ся, что Окс­форд­ская руко­пись была спи­са­на непо­сред­ст­вен­но с утра­чен­но­го верон­ско­го архе­ти­па, а Сен-Жер­мен­ская и Рим­ская — с одной из пер­вых копий с него. Впро­чем, в этой рекон­струк­ции руко­пис­но­го пре­да­ния до сих пор мно­го спор­но­го, а целый ряд мест в сти­хах Катул­ла оста­ет­ся темен, и чте­ние их уста­нав­ли­ва­ет­ся иссле­до­ва­те­ля­ми по догад­кам.

Сти­хотво­ре­ния Катул­ла, как это при­ня­то у антич­ных лири­ков, не име­ют загла­вий. В при­ме­ча­ни­ях загла­вия даны им лишь услов­но.

1 Для кого мой наряд­ный новый сбор­ник,
Пем­зой жест­кою толь­ко что оттер­тый?
Он, Кор­не­лий, тебе: ты неиз­мен­но
Почи­тал кое-чем мои без­дел­ки. 5 Ты в то вре­мя, из ита­лий­цев пер­вый,
Нам дерз­нул рас­ска­зать века в трех кни­гах —
Труд уче­ный, кля­нусь, и пре­усерд­ный.
Так, каков он ни есть, при­ми мой сбор­ник!
А тво­им покро­ви­тель­ст­вом, о Дева, 10 Пусть он век не один живет в потом­стве. 2 Птен­чик, радость моей подру­ги милой,
С кем игра­ет она, на лоне дер­жит,
Кон­чик паль­ца дает, когда попро­сит,
Побуж­дая его кле­вать сме­лее, 5 В час, когда кра­со­те моей желан­ной
С чем-нибудь доро­гим раз­влечь­ся надо,
Чтоб немнож­ко тос­ку свою рас­се­ять,
А вер­нее — свой пыл унять тяже­лый, —
Если б так же я мог, с тобой играя, 10 Удру­чен­ной души сми­рить тре­во­гу! 2b […Так мне мило, как девуш­ке про­вор­ной
Было ябло­ко мило золо­тое,
Поя­сок раз­вя­зав­шее деви­чий.] 3 Плачь­те, о Купидо­ны и Вене­ры,
Все на све­те изыс­кан­ные люди!
Птен­чик умер моей подру­ги милой,
Птен­чик, радость моей подру­ги милой, 5 Тот, что соб­ст­вен­ных глаз ей был доро­же.
Был он меда неж­ней, свою хозяй­ку
Знал, как девуш­ка мать род­ную зна­ет.
Нико­гда не сле­тал с ее он лона,
Но, туда и сюда по ней пор­хая, 10 Лишь одной гос­по­же сво­ей чири­кал.
А теперь он идет доро­гой тем­ной,
По кото­рой никто не воз­вра­щал­ся.
Будь же про­клят, о мрак про­кля­тый Орка,
Погло­щаю­щий все, что серд­цу мило, — 15 Ты воро­буш­ка мило­го похи­тил!…
О сле­пая судь­ба! О бед­ный птен­чик!
Ты вино­вен, что у моей подру­ги
Покрас­не­ли от слез и вспух­ли глаз­ки! 4 Корабль, кото­рый здесь вы, гости, види­те,
Хоть мал, а гово­рит, что был он всех быст­рей,
Что ни одна гро­ма­ди­на пла­ву­чая
Ни разу не мог­ла опе­редить его, 5 На вес­лах ли несясь, под пару­са­ми ли;
Что это под­твер­дит и Адри­а­ти­ки
Бур­ли­вой брег, и ост­ро­ва Киклад­ские,
И Родос бла­го­род­ный с дикой Фра­ки­ей,
И Про­пон­ти­да, и лука Пон­тий­ская, 10 Где — нынеш­ний корабль — сто­ял он неко­гда
Кос­ма­тым лесом. На китор­ском теме­ни
Широ­ко он шумел лист­вой гла­го­лю­щей.
Пон­тий­ская Ама­ст­ра, щед­рый бука­ми
Китор, все это зна­ли вы и зна­е­те, — 15 Так гово­рит корабль. С вре­мен запа­мят­ных
Он воз­вы­шал­ся у тебя на маков­ке,
В тво­ем он море вес­ла в пер­вый раз смо­чил
И через столь­ко бурь с их зло­бой тщет­ною
Хозя­и­на допра­вил, сле­ва, спра­ва ли 20 Юпи­тер кли­кал вет­ры иль, содей­ст­вуя,
Дул с двух сто­рон и ходу при­бав­лял ему.
Обе­тов ника­ких бере­го­вым богам
Он не при­нес ни разу до при­бы­тия
Моря­ми все­ми к озе­ру про­зрач­но­му. 25 Так было. А теперь он тихо ста­рит­ся
В укры­тии, вам, бра­тья, посвя­тив себя,
Двой­нич­ный Кастор и двой­нич­ный Касто­ра. 5 Будем, Лес­бия, жить, любя друг дру­га!
Пусть вор­чат ста­ри­ки — за весь их ропот
Мы одной не дадим монет­ки мед­ной!
Пусть захо­дят и вновь вос­хо­дят солн­ца, — 5 Помни: толь­ко лишь день погаснет крат­кий,
Бес­ко­неч­ную ночь нам спать при­дет­ся.
Дай же тыся­чу сто мне поце­лу­ев,
Сно­ва тыся­чу дай и сно­ва сот­ню,
И до тыся­чи вновь и сно­ва до ста, 10 А когда мы дой­дем до мно­гих тысяч,
Пере­пу­та­ем счет, чтоб мы не зна­ли,
Чтобы сгла­зить не мог нас злой завист­ник,
Зная, сколь­ко с тобой мы цело­ва­лись. 6 Фла­вий! Вер­но, о ней, сво­ей любез­ной,
Будь она недур­на, не будь несклад­на,
Ты ска­зал бы Катул­лу, не смол­чал бы.
Но мол­чишь ты, сты­дясь, и я не знаю, 5 Ты с какой же свя­зал­ся лихо­ман­кой?
Но что ты не вдов­цом про­во­дишь ночи,
Гром­ко ложе твое вопит вен­ка­ми
И сирий­ских духов бла­го­уха­ньем;
И подуш­ки твои, и та, и эта, 10 Все во вмя­ти­нах, а кро­ва­ти рама
И дро­жит, и тре­щит, и с места схо­дит.
Бес­по­лез­но скры­вать, и так все вид­но.
Что? Да весь исхудал ты с пере­лю­ба,
Зна­чит мно­го себе поз­во­лил дури. 15 Луч­ше мне обо всем, и злом и доб­ром,
Сам ска­жи, — и тебя с тво­ей любо­вью
До небес воз­не­су в сти­хах изящ­ных. 7 Сколь­ко, спра­ши­ва­ешь, тво­их лоб­за­ний
Надо, Лес­бия, мне, чтоб пыл насы­тить?
Мно­го — сколь­ко лежит пес­ков сыпу­чих
Под Кире­ною, силь­фи­ем порос­шей, 5 От Юпи­те­ро­вой свя­ты­ни зной­ной
До гроб­ни­цы, где Батт схо­ро­нен древ­ний;
Сколь­ко на небе звезд в мол­ча­ньи ночи
Видит тай­ны люб­ви, бла­жен­ство смерт­ных!
Поце­лу­ев тво­их, чтоб было вдо­сталь 10 Для безум­ца Катул­ла, нуж­но столь­ко,
Чтобы их сосчи­тать не мог завист­ник,
Нече­сти­вый язык не мог бы сгла­зить. 8 Катулл несчаст­ный, пере­стань терять разум,
И что погиб­ло, то и почи­тай гиб­лым.
Еще недав­но были дни твои ясны,
Когда ты хажи­вал на зов люб­ви к милой, 5 Кото­рую любил я креп­че всех в мире.
Вы зна­ли раз­ных радо­стей вдво­ем мно­го,
Жела­нья ваши отве­ча­ли друг дру­гу.
Да, прав­да, были дни твои, Катулл, ясны.
Теперь — отказ. Так отка­жись и ты, сла­бый! 10 За бег­лой не гонись, не изны­вай в горе!
Тер­пи, скре­пись душой упор­ной, будь твер­дым.
Про­щай же, кон­че­но! Катулл уж стал твер­дым,
Искать и звать тебя не станет он тщет­но.
А горь­ко будет, как не ста­нут звать вовсе… 15 Увы, пре­ступ­ни­ца! Что ждет тебя в жиз­ни?
Кто подой­дет? Кого пле­нишь кра­сой позд­ней?
Кого любить ты будешь? Звать себя чьею?
И цело­вать кого? Кого кусать в губы?
А ты, Катулл, решась, отныне будь твер­дым. 9 Ты, Вера­ний, из всех мне близ­ких пер­вый
Друг, имей я дру­зей хоть три­ста тысяч,
Ты ль вер­нул­ся домой к сво­им пена­там,
Бра­тьям друж­ным и мате­ри ста­руш­ке? 5 Да, вер­нул­ся. Счаст­ли­вое изве­стье!
Видя целым тебя, вновь буду слу­шать
Об ибер­ских кра­ях, делах, наро­дах
Твой подроб­ный рас­сказ: обняв за шею,
Заце­лую тебя в гла­за и в губы. 10 О! Из всех на зем­ле людей счаст­ли­вых
Кто меня весе­лей, меня счаст­ли­вей? 10 Вар мой с пло­ща­ди раз к сво­ей подруж­ке
Свел меня посмот­реть — я был сво­бо­ден.
Мигом я увидал, что потас­куш­ка,
Но собой недур­на и не без лос­ка. 5 Сели, ста­ли бол­тать. Зашла беседа
Про Вифи­нию — как, мол, там живет­ся
И как мно­го нажить сумел я денег.
Отве­чал я, как есть: ни с чем вер­ну­лись
Все: и сам я, и пре­тор, и когор­та, 10 Нико­му не при­шлось при­на­рядить­ся.
Да и пре­тор — сви­нья: свои же люди,
А ни на волос к ним вни­ма­нья!.. — «Все же, —
Отве­ча­ют они, — ты, вер­но, добыл
То, что там, гово­рят, вошло в обы­чай: 15 Для носи­лок людей?» И захо­те­лось
Мне хваст­нуть, что, мол, я дру­гих счаст­ли­вей.
«Уж не так, гово­рю, мне было худо,
Хоть на долю мне край неваж­ный выпал,
Чтоб шести не купить вер­зил здо­ро­вых!» 20 У меня же нигде, ни там, ни в Риме,
Ни еди­но­го нет, кто мог бы нож­ку
Ста­рой кой­ки моей взва­лить на пле­чи…
А рас­пут­ни­це что? Она сей­час же:
«Мой Катулл, гово­рит, мне их на вре­мя 25 Одол­жи, доро­гой! Добрать­ся надо
Мне к Сера­пи­су в храм». — «Ну что же, мож­но…
Зав­тра… толь­ко они… я спу­тал малость…
Так ска­зать, не мои… их мой това­рищ
Цин­на Гай… так ска­зать… себе их добыл… 30 Впро­чем, он или я — совсем неваж­но:
Ими поль­зу­юсь вро­де как сво­и­ми…»
До чего же гру­ба ты и настыр­на,
Чело­ве­ку не дашь чуть-чуть забыть­ся! 11 Фурий и Авре­лий, везде с Катул­лом
Рядом вы, хотя бы он был за Индом,
Там, где бьют в бре­га, гро­хо­ча дале­че,
Вол­ны Восто­ка, — 5 Или у гир­кан, иль ара­бов неж­ных,
Или саков, иль стре­ло­нос­ных пар­фов,
Или там, где воды окра­сил моря
Нил семи­устый,
Или даже Альп одо­лел высоты, 10 Где оста­вил память вели­кий Цезарь,
Галль­ский видел Рен и на крае све­та
Страш­ных брит­та­нов;
Что бы ни посла­ла все­выш­них воля,
Все вы вме­сте с ним испы­тать гото­вы. 15 Передай­те ж ныне моей люби­мой
Горь­ких два сло­ва:
Слад­ко пусть живет посреди бес­пут­ных,
Дер­жит их в объ­я­тье по три­ста сра­зу,
Нико­го не любит, и толь­ко чрес­ла 20 Всем над­ры­ва­ет, —
Но моей люб­ви уж пус­кай не ищет,
Ей самой уби­той, — у кром­ки поля
Гибнет так цве­ток, про­хо­дя­щим мимо
Сре­зан­ный плу­гом! 12 Ты рукой, Марру­цин Ази­ний, левой
За игрой и вином нечи­сто шутишь:
Под шумок у зевак плат­ки тас­ка­ешь.
Это что ж? Ост­ро­умие? Нет, дурень, 5 Ниче­го нет глу­пей и некра­си­вей.
Мне не веришь? Спро­си хоть Пол­ли­о­на,
Бра­та, он и талант отсы­пать рад бы,
Чтоб про­дел­ки покрыть твои, маль­чиш­ка
Зна­ет толк в раз­вле­че­ньях и ост­ро­тах. 10 Зна­чит, ген­де­ка­сил­лаб кол­ких три­ста
Полу­чай иль вер­ни пла­ток сетаб­ский.
Нет, не сам по себе пла­ток мне дорог —
Мне­мо­си­ны он дар и друж­бы доб­рой.
Он Вера­ни­ем и Фабул­лом при­слан 15 Из Ибе­рии даль­ней мне на память.
Я пода­рок дру­зей любить обя­зан,
Как Веран­чи­ка мило­го с Фабул­лом. 13 Хоро­шо ты отку­ша­ешь, Фабулл мой,
Если мил ты богам, на днях со мною,
Толь­ко сам при­не­си с собой получ­ше
Да поболь­ше обед, зови кра­сот­ку, 5 Да вина захва­ти и ост­рых шуток!
Если так, хоро­шо отку­шать смо­жешь,
Дра­го­цен­ный ты мой, а у Катул­ла
Весь кошель затя­ну­ло пау­ти­ной.
Но зато от души любовь полу­чишь 10 И пода­рок еще, неж­ней и тонь­ше:
Аро­мат­ную мазь, моей подру­ге
Под­но­ше­нье Венер и Купидо­нов.
Как поню­ха­ешь, вмиг богов попро­сишь,
Чтоб ты стал цели­ком, Фабулл мой, носом! 14 Если не был бы ты мне глаз доро­же,
Кальв мой милый, тебя за твой гости­нец
Нена­видел бы я вати­ни­ан­ски.
Что тако­го ска­зал я или сде­лал, 5 Что поэтов ты шлешь меня при­кон­чить?
Да нака­жут того кли­ен­та боги,
Кто набрал тебе столь­ких нече­стив­цев!
Небы­ва­лый пода­рок! Не ина­че,
Это Сул­лы работа гра­мо­тея. 10 Что ж, оно хоро­шо, пре­ми­ло даже,
Что не зря для него ты потрудил­ся.
Боги! Ужас! Про­кля­тая кни­жон­ка!
Ты нароч­но ее при­слал Катул­лу,
Чтобы он целый день сидел, как дурень, 15 В Сатур­на­лии, луч­ший празд­ник года!
Это так не прой­дет тебе, забав­ник!
Нет, чуть свет побе­гу по книж­ным лав­кам,
Там я Цези­ев всех и всех Акви­нов,
И Суф­фе­на куп­лю — набор всех ядов! 20 И тебе отда­рю за муку мукой.
Вы же будь­те здо­ро­вы, отправ­ляй­тесь
Вновь, откуда нелег­кая нес­ла вас,
Язва века, негод­ные поэты! 14b [Если вы, над без­дел­ка­ми мои­ми
Ока­зав­шись чита­те­ля­ми, ваших
Рук пре­зри­тель­но прочь не отведе­те…] 15 И себя, и любовь свою, Авре­лий,
Пору­чаю тебе. Про­шу о малом:
Если сам ты когда-нибудь пле­нял­ся
Чем-нибудь неза­пят­нан­ным и чистым, — 5 Соблюди мое­го юнца невин­ность!
Гово­рю не о чер­ни, опа­са­юсь
Я не тех, что на фору­ме тол­кут­ся,
Где у каж­до­го есть свои заботы, —
Нет, тебя я боюсь, мне хрен твой стра­шен, 10 И дур­ным, и хоро­шим, всем опас­ный.
В ход пус­кай его, где и как захо­чешь,
Толь­ко выглянет он, гото­вый к бою,
Лишь юнца мое­го не тронь — сми­рен­на
Эта прось­ба. Но если дурь боль­ная 15 До того доведет тебя, негод­ный,
Что посме­ешь на нас заки­нуть сети, —
Ой! Постигнет тебя пре­злая участь:
Рас­ко­ря­чут тебя, и без поме­хи
Хрен воткнет­ся в тебя и ерш вопьет­ся. 16 Вот ужо я вас < . . . . . . . . . >
Мерз­кий Фурий с Авре­ли­ем бес­пут­ным!
Вы, читая мои стиш­ки, реши­ли
По игри­во­сти их, что я раз­вра­тен? 5 Цело­муд­рен­ным быть бла­го­че­сти­вый
Сам лишь дол­жен поэт, сти­хи — нима­ло.
У сти­хов лишь тогда и соль и пре­лесть,
Коль щеко­чут они, бес­стыд­ны в меру,
И лег­ко дове­сти до зуда могут, — 10 Не ребят, гово­рю, но и бра­да­тых,
Тех, кото­рым не в мочь и ляж­кой дви­гать.
Из-за тыся­чи тысяч поце­лу­ев
Пере­ста­ли меня счи­тать муж­чи­ной?
Вот ужо я вас < . . . . . . . . . > 17 О Коло­ния, хочешь ты на мосту сво­ем длин­ном
Порез­вить­ся и попля­сать, да боишь­ся решить­ся:
Стар мостиш­ко, стол­ба­ми слаб, да и стро­ен из дря­ни,
Бед­ный рухнет того гляди в тину квер­ху нога­ми. 5 Пусть же мост, как жела­ешь ты, вет­хий сме­нит­ся креп­ким
И ока­жет­ся даже впрок для свя­щен­ных пля­са­ний.
Я, Коло­ния, меж­ду тем, всласть хочу насме­ять­ся:
Есть у нас граж­да­нин один — вот кого бы охот­но
Я с моста тво­е­го швыр­нул с голо­вой и нога­ми; 10 Толь­ко там, непре­мен­но там, где боло­ти­на шире,
Где зло­вон­ная гуще грязь и без­дон­нее тина.
Боль­но он не остер умом, пони­ма­ет не боль­ше,
Чем в дро­жа­щих руках отца годо­ва­лый мла­де­нец.
А у глу­по­го есть жена в луч­шем воз­расте жиз­ни, 15 Изба­ло­ван­ней и неж­ней, чем коз­ле­нок молоч­ный:
Вот за ней бы и глаз да глаз, как за спе­лою гроз­дью,
А ему-то и дела нет, пусть гуля­ет, как хочет,
Он лежит, не поды­мет­ся, как в кана­ве оль­ши­на,
Чей у кор­ня под­руб­лен ствол топо­ром лигу­рий­ца, 20 И не чув­ст­ву­ет, есть жена или все уж про­па­ло.
Точ­но так же и мой чур­бан: спит — не слы­шит, не видит,
И не зна­ет, кто сам он есть, и живет он, иль мерт­вый.
Вот его и хотел бы я с вашей сбро­сить мости­ны —
Тут, авось, уж встрях­нет­ся он, как хлебнет из болота 25 И оста­вит в густой гря­зи непро­буд­ную спяч­ку,
Как во вмя­тине вяз­кой мул остав­ля­ет под­ко­ву. Сти­хотво­ре­ния 18—20 отсут­ст­ву­ют 21 Ты, о всех голо­дов отец, Авре­лий,
Тех, что были уже и есть поныне,
И кото­рые впредь нам угро­жа­ют,
Взду­мал ты обла­дать моим любим­цем, 5 И при­том на виду: везде мы вме­сте,
Льнешь к нему и заба­вам вся­ким учишь.
Тщет­но. Сколь­ко ни строй мне вся­ких коз­ней,
Все же пер­вый тебя я обма­раю.
Если буде­те вы блудить, наев­шись, 10 Я, пожа­луй, стерп­лю. Но вдруг — о горе! —
Будешь голо­дом ты морить маль­чиш­ку?
Это дело ты брось, пока при­лич­но,
Или бро­сишь, когда зама­ран будешь. 22 Суф­фен, кото­ро­го ты зна­ешь, Вар, близ­ко, —
Пре­лест­ный чело­век: умен, остер, веж­лив.
Но он же и сти­хов насо­чи­нял без­дну:
В день выда­ет по десять тысяч строк с лиш­ним. 5 И не на палимп­се­сте он сти­хи пишет,
Как водит­ся, — папи­рус у него цар­ский,
На новых пал­ках, шнур и пере­плет — крас­ны,
Свин­цом лино­ван сви­ток и оттерт пем­зой.
Но почи­тай сти­хи… и где ж Суф­фен преж­ний? 10 Из них глядит пас­тух иль зем­ле­коп серый,
И до чего же страш­ный, не узнать вовсе.
Так, зна­чит, тот, кого мы шут­ни­ком зва­ли
И тер­тым ост­ря­ком, или еще хуже, —
На деле груб, гру­бее мужи­чья, толь­ко 15 Сво­их сти­хов кос­нет­ся. Для него сла­ще
Мину­ты нет, когда сти­хи писать сядет.
Как он любу­ет­ся собой и как счаст­лив!
Но все мы сла­бы: нет ведь нико­го, в ком бы
Не обна­ру­жил­ся Суф­фен, хотя б в малом. 20 Так суж­де­но, у каж­до­го своя сла­бость.
Никто не видит сам, что за спи­ной носит. 23 Фурий, раб за тобой лар­ца не носит,
Нет кло­пов, пау­ков, теп­ла в жаровне,
Есть роди­тель зато с женой, чьи зубы
Даже камень, и то гло­дать гото­вы. 5 Ты с подоб­ным отцом и с этой чур­кой,
То есть маче­хой, жить отлич­но можешь.
Что ж тут див­но­го? — все вы трое здра­вы,
И желудок варит, и не дро­жи­те,
Что ваш дом пого­рит иль рухнет за ночь; 10 Не гро­зит вам зло­дей, вам яд не стра­шен,
Ни иная беда, каких нема­ло.
Тело ссох­лось у вас, как рого­вое,
Иль, вер­нее, любо­го рога твер­же
От жары и от стуж, — к тому же голод! 15 Не на зависть ли всем такая доля?
Не поте­е­те, не течет из носа,
И слю­на не бежит, и нет мок­роты.
Но о том я ска­жу, что поопрят­ней,
Что любой соло­ни­цы зад твой чище: 20 За год десять лишь раз на низ ты ходишь,
Да и кака­ешь ты бобом да галь­кой.
Если ж их рас­ти­рать нач­нешь в ладо­нях,
Так и паль­цев себе не зама­ра­ешь.
Эту выго­ду, Фурий, это сча­стье 25 Не счи­тай пустя­ком, не пре­зи­рай их!
Так каких еще в долг тебе сто тысяч?
Брось про­сить: и без это­го ты счаст­лив! 24 Всех Ювен­ци­ев цвет, при­чем не толь­ко
Ныне здрав­ст­ву­ю­щих, но жив­ших рань­ше,
Даже тех, кому жить еще при­дет­ся, —
Луч­ше денег ты сунь сему Мида­су 5 Без раба и лар­ца, чтоб он не думал
Впредь тебе доку­чать сво­ей любо­вью.
«Раз­ве ж он не кра­сив?» — Кра­сив, да толь­ко
Ни раба, ни лар­ца при нем не вид­но.
Что захо­чет­ся, делай с ним, но помни: 10 Ни раба, ни лар­ца при нем не вид­но. 25 Рас­пут­ный Талл, ты, нежен­ка, неж­ней моз­гов гуси­ных,
Ты, мяг­че пуха кро­ли­чья, иль нитей пау­тин­ных,
Дря­блее пло­ти стар­че­ской, иль самой моч­ки уха, —
И ты же, Талл, по части краж неисто­вее бури, 5 Когда зева­кам выпив­шим сме­жит боги­ня веки!
Ты плащ мне воз­вра­ти, о Талл, укра­ден­ный тобою,
Пла­ток сетаб­ский, пест­рые, узор­ные вифин­ки,
Их напо­каз ты выста­вил, как родо­вые, дурень!
Ты из ког­тей их выпу­сти и мне вер­ни ско­рее, 10 Не то бока завяд­шие и дряб­лень­кие руки —
Дождешь­ся сра­му! — жгу­чая тебе рас­пи­шет плет­ка,
И, как корабль, застиг­ну­тый жесто­кой бурей в море,
Тогда ты под рукой моей заска­чешь про­тив воли! 26 Фурий, домик твой сель­ский от всех вет­ров
Южных, север­ных, запад­ных, восточ­ных
Заго­ро­жен, точ­ней ска­зать, зало­жен, —
По оцен­ке, в пят­на­дцать тысяч две­сти.
О, ужас­ней­ший ветер и зло­вред­ный! 27 Маль­чик, рас­по­рядись фалер­ном ста­рым,
Нали­вай мне вино покреп­че в чашу, —
Так Посту­мия, пра­вя пир, веле­ла,
Пья­ных гроз­дьев сама пья­ней налив­шись.
Ты же прочь ухо­ди, вина поги­бель,
Клю­че­вая струя, сту­пай к суро­вым, —
Здесь несме­шан­ный сок Фио­ни­а­на. 28 Вы, Пизо­но­ва рать, когор­та нищих
С лег­кой кла­дью — одни меш­ки пустые!
Друг Вера­ний, и ты, Фабулл мой милый!
Как же сла­ди­лись вы с мер­зав­цем вашим? 5 Вдо­сталь гла­да и хла­да натер­пе­лись?
Знать, впи­са­ли рас­ход вза­мен при­хо­да
На таб­лич­ки свои? Так я, не смея
Бро­сить пре­то­ра, лишь рас­ход ито­жу.
Мем­мий, здо­ро­во ж ты меня и дол­го 10 В три поги­бе­ли гнул и бил дуби­ной!
Ныне вижу: и вам при­шлось не лег­че,
Так же креп­ко и гну­ты вы и биты.
Вот, ищи себе впредь дру­зей из зна­ти!
Всех бес­смерт­ных молю, чтоб вы про­па­ли, 15 Вы, позо­ри­ще Рому­ла и Рема! 29 Кто это в силах видеть, в силах вытер­петь,
Коль не раз­врат­ник, не игрок, не взя­точ­ник?
Все у Мамур­ры, чем вла­де­ла Гал­лия
Кос­ма­тая и даль­няя Бри­тан­ния. 5 Рас­пут­ный Ромул, дол­го ль будешь все сно­сить?
А он теперь, над­мен­ный, загор­див­ший­ся,
По всем посте­лям вдо­сталь нагу­ля­ет­ся
Невин­ным голуб­ком, самим Адо­ни­сом!
Рас­пут­ный Ромул, дол­го ль будешь все сно­сить? 10 Ты сам раз­врат­ник, и игрок, и взя­точ­ник.
Не с тем ли, пол­ко­во­дец ты един­ст­вен­ный,
На ост­ро­ве том был, на край­нем, запад­ном,
Чтоб этот ваш блудя­щий хрен истас­кан­ный
По две­сти и по три­ста тысяч клал в мош­ну? 15 Какая щед­рость — но с руки не левой ли?
Уже ль еще он мало про­блудил, про­ел?
Сна­ча­ла он доб­ро мотал отцов­ское;
Стал Понт ему вто­рой добы­чей; третьей же —
Ибе­рия, — то пом­нит зла­то­нос­ный Таг; 20 А днесь тре­пе­щут Гал­лия с Бри­та­ни­ей!
Зачем же зло при­гре­ли вы? Что может он?
Лишь про­жи­рать наслед­ства за наслед­ства­ми?
Не для того ли, в Гра­де пер­во­мощ­ные,
Вы, тесть и зять, все при­ве­ли к поги­бе­ли? 30 Ты забыв­чив, Аль­фен, ты изме­нил вер­ным това­ри­щам,
Не жале­ешь того, кто у тебя вер­ным дру­жоч­ком слыл,
Не колеб­лешь­ся ты пре­не­бре­гать мною, ковар­ней­ший!
Раз­ве лжи­вых дру­зей злые дела льстят небо­жи­те­лям? 5 А тебе все рав­но: бро­сил меня в ому­те бед­ст­вия!
Что же делать, ска­жи, еже­ли нам верить уж неко­му?
Мне не ты ли вну­шал, злой чело­век, чтобы душа моя
Вся люб­ви пре­да­лась, слов­но я мог вер­но­сти ждать в люб­ви?
Прочь отхо­дишь теперь: ты все сло­ва, ты все дела твои 10 Вет­рам дал уне­сти и обла­кам, по небу рею­щим.
Ты меня поза­был; но боже­ства — пом­нят, и пом­нит все
Вер­ность, карой гро­зя. Вре­мя при­дет — горь­ко рас­ка­ешь­ся. 31 Всех полу­ост­ро­вов и ост­ро­вов в цар­стве
Неп­ту­но­вом, в озер­ных и мор­ских водах
Жем­чу­жи­на, мой Сир­ми­он! О как рад я,
Как счаст­лив, что я здесь, что вновь тебя вижу! 5 От финов и вифи­нов воротясь к дому,
Не верю сам, что предо мной ты вновь, преж­ний.
О, что отрад­ней, чем, забот сва­лив бре­мя,
С душою облег­чен­ною прий­ти сно­ва
Уста­ло­му от стран­ст­вий к сво­е­му Лару 10 И на дав­но желан­ном отдох­нуть ложе!
Вот вся награ­да за труды мои… Здрав­ст­вуй,
Мой Сир­ми­он, ликуй: хозя­ин твой — дома!
Ликуй­те, озе­ра Лидий­ско­го вол­ны!
Все хохо­чи­те, сколь­ко в доме есть Сме­хов! 32 Я про­шу, моя радость, Ипси­фил­ла,
Наслаж­де­нье мое, моя уте­ха,
Днем про­ведать тебя поз­воль сего­дня!
А поз­во­лишь — смот­ри, чтобы не в пору 5 За тобою никто не запер две­ри,
Да сама никуда уйти не взду­май,
Но меня под­жидай и при­готовь­ся
Девять кряду со мной сомкнуть объ­я­тий.
Если так, раз­ре­шай ско­рей: нет мочи, — 10 Пообедал я, сыт и, лежа навз­ничь,
< . . . . . . . . . . . . . . . . > 33 Ты, обще­ст­вен­ных бань ворю­га знат­ный,
О, Вибен­ний отец с блудя­гой сыном,
Всех гряз­нее отец в искус­стве гнус­ном,
Всех про­жор­ли­вей сын глота­ет гуз­ном.
Вам бы луч­ше сбе­жать куда подаль­ше:
Все тут зна­ют, каков отец гра­би­тель,
А шер­ша­вые яго­ди­цы сына
За медяш­ку и то никто не купит. 34 Мы — Диа­ной хра­ни­мые,
Девы, юно­ши чистые.
Пой­те, юно­ши чистые,
Пой­те, девы, Диа­ну!
5
О Лато­ния, выс­ше­го
Дочь Юпи­те­ра выш­няя,
О рож­ден­ная мате­рью
Под оли­вой делий­ской, —

Чтоб вла­ды­чи­цей ста­ла ты

10 Гор, лесов густо­лист­вен­ных,
И уро­чищ таин­ст­вен­ных,
И пото­ков гре­мя­щих!

В муках родов гла­го­ле­ма
Ты Люци­ной-Юно­ною;

15 Име­ну­ешь­ся Три­ви­ей,
С чуж­дым све­том Луною!

Бегом месяч­ным меришь ты
Путь годов, и хозя­и­ну
Доб­рым пол­нишь ты сель­ский дом

20 Уро­жа­ем, боги­ня.

Под любым из имен свя­тись
И для пле­ме­ни Рому­ла
Будь опо­рою доб­рою,
Как быва­ла издрев­ле!

35 Ты Цеци­лию, неж­но­му поэту,
Сото­ва­ри­щу мне, ска­жи, папи­рус,
Чтоб он ехал ско­рей в Веро­ну, бро­сив
Новый Ком и Ларий­ское при­бре­жье. 5 На досу­ге он здесь про­слу­шать смо­жет
То, что друг его (он же мой) наду­мал.
Если будет умен, он путь — про­гло­тит,
Пусть хоть тыся­чу раз его подру­га
Обви­ва­ет ему рука­ми шею 10 И помед­лить еще умиль­но про­сит.
Ведь она, коли мне доно­сят прав­ду,
Обми­ра­ет об нем, от стра­сти гибнет
С той поры, как при ней, еще не кон­чив,
«Дин­диме­ну» читал свою — тогда-то 15 И зажглось в ней снедаю­щее пла­мя.
Но сер­дить­ся не буду: ты уче­ней
Даже Музы Сап­фо — и впрямь Цеци­лий
Песнь про матерь богов отлич­но начал! 36 Срам Волю­зия, смрад­ные «Анна­лы»,
Выпол­няй­те обет моей подруж­ки!
И Вене­ре свя­той, и Купидо­ну
Обе­ща­ла она, что если толь­ко 5 К ней вер­нусь и стро­чить не буду ямбов,
Писа­ни­ну дрян­ней­ше­го поэта
Воз­ло­жить на алтарь хро­мо­го бога,
Чтоб ее на дро­вах он сжег закля­тых, —
Вот наду­ма­ла что ост­ро и тон­ко 10 Него­дяй­ка моя богам в уго­ду!
О, рож­ден­ная в море синем, всюду
Чтут, боги­ня, тебя: свя­той Ида­лий,
Урий плос­кий, Анко­на и обиль­ный
Тро­стьем Книд, Ама­фунт и Голг и общий 15 Адри­а­ти­ки всей при­тон Дурра­хий, —
Под­твер­ди, что обет уже испол­нен,
Ибо он и не груб и не без­вку­сен.
Вы же сме­ло теперь в огонь сту­пай­те
С дере­вен­щи­ной всей и всем зло­во­ньем 20 Срам Волю­зия, смрад­ные «Анна­лы!» 37 Тавер­на злач­ная, вы все, кто там в сбо­ре
(Девя­тый столб от хра­ма близ­не­цов в шап­ках),
Вы что ж, реши­ли, что у вас одних тро­сти?
Что може­те одни всех заи­меть жен­щин, 5 Муж­чин же всех за смрад­ных при­ни­мать коз­лищ?
Уже­ли, если в ряд сиди­те вы, дур­ни,
Будь вас хоть сто, хоть две­сти, не решусь разом
Всем стам и всем двум­стам сидя­щим в рот вма­зать?
Еще добавь­те: весь фасад норы вашей 10 Я вам похаб­щи­ной порас­пи­шу вся­кой,
Раз девуш­ка моя с моих колен вста­ла,
Кото­рую любил я креп­че всех в мире,
Из-за кото­рой я такие вел бит­вы, —
И нын­че села, бога­чи и знать, с вами, 15 И люби­те ее напе­ре­бой все вы,
Вы, голыть­ба, срам­цы, хлы­щи с глу­хих улиц!..
А боль­ше всех — Эгна­тий, воло­сач пер­вый,
Из кро­ли­чье­го края, кельт­ибер кров­ный;
Густая боро­да — твоя, бол­ван, сла­ва 20 И зубы — по-ибер­ски их мочой чистишь! 38 Пло­хо ста­ло Катул­лу, Кор­ни­фи­ций,
Пло­хо, небом кля­нусь, и тяж­ко ста­ло.
Что ни день, что ни час, все хуже, хуже.
Но уте­шил ли ты его хоть сло­вом?
А ведь это лег­ко и так немно­го!
Я сер­жусь на тебя — ну где же друж­ба?
Но я все-таки жду двух-трех сло­ве­чек,
Пусть печаль­нее пла­чей Симо­нида. 39 Эгна­тий, кра­сотой кичась зубов белых,
Все­гда сме­ет­ся, всюду. На суде, ска­жем,
Защит­ник уж успел людей вогнать в сле­зы —
А он сме­ет­ся. Или — над кост­ром сына 5 Един­ст­вен­но­го мать, оси­ро­тев, пла­чет, —
А он сме­ет­ся. Всюду и над всем, ска­лясь,
Сме­ет­ся! У него такая дурь сро­ду:
По мне, он невос­пи­тан и с дур­ным вку­сом.
Послу­шай же меня, Эгна­тий друг: будь ты 10 Из Рима, Тибу­ра иль из Сабин родом,
Будь береж­ли­вый умбр или этруск туч­ный,
Иль чер­ный и зуба­стый лану­вин, будь ты
Хоть транс­па­да­нец (и сво­их задел кста­ти!)
Иль из иных кра­ев, где зубы все чистят, 15 Ты попусту сме­ять­ся пере­стань все же:
Нет в мире ниче­го глу­пей, чем смех глу­пый.
Но ты ведь кельт­ибер, а кельт­ибер каж­дый
Поло­щет зубы тем, что настру­ил за ночь,
И докрас­на при этом трет себе дес­ны. 20 Чем, ста­ло быть, ясней бле­стят его зубы,
Тем, зна­чит, боль­ше он сво­ей мочи выпил! 40 Что за злоб­ный порыв, бед­ня­га Равид,
Мчит тебя на мои кидать­ся ямбы?
Иль вну­ша­ет тебе, не в пору при­зван,
Некий бог меж­ду нас зате­ять ссо­ру?
Иль у всех на устах ты быть жела­ешь?
Но зачем? Иль любой ты ищешь сла­вы?
Что ж, надол­го оста­нешь­ся ослав­лен,
Если взду­мал любить моих любов­ниц! 41 Аме­а­на, защу­пан­ная все­ми,
Десять тысяч спол­на с меня взыс­ку­ет —
Да, та самая, с нека­зи­стым носом,
Лихо­им­ца фор­мий­ско­го подруж­ка.
Вы, род­ные, на ком об ней забота, —
И дру­зей, и вра­чей ско­рей зови­те!
Впрямь деви­ца боль­на. Но не гадай­те,
Чем боль­на: роди­лась ума­ли­шен­ной. 42 Эй вы, ген­де­ка­сил­ла­бы, ско­рее!
Сколь­ко б ни было вас — ко мне спе­ши­те!
Иль игра­ет­ся мной дур­ная шлю­ха,
Что таб­ли­чек вер­нуть не хочет ваших. 5 Ждет, как вы это стер­пи­те. Ско­рее!
Ну, за ней, по следам! И не отста­нем!
— Но какая ж из них? — Вон та, что наг­ло
Высту­па­ет, с натя­ну­той улыб­кой,
Слов­но галль­ский кобель, оска­лив зубы. 10 Обсту­пи­те ее, не отста­вай­те:
«Дрянь воню­чая, отда­вай таб­лич­ки!
Отда­вай, дрянь воню­чая, таб­лич­ки!»
Не сму­ти­лась ничуть? Бар­дак ходя­чий,
Или хуже еще, коль то воз­мож­но! 15 Вид­но, мало ей это­го; но все же
Мы желез­ную мор­ду в крас­ку вго­ним!
Так кри­чи­те опять, кри­чи­те гром­че:
«Дрянь воню­чая, отда­вай таб­лич­ки!
Отда­вай, дрянь воню­чая, таб­лич­ки!» 20 Вновь не вышло — ее ничем не тро­нешь.
Знать, при­дет­ся сме­нить и смысл, и фор­му,
Коль жела­е­те вы достичь успе­ха:
«О чистей­шая, отда­вай таб­лич­ки!» 43 Здрав­ст­вуй, дева, чей нос отнюдь не носик,
Некра­си­ва нога, гла­за не чер­ны,
Не изящ­на рука, не сухи губы,
Да и говор нима­ло не изыс­кан,
Лихо­им­ца фор­мий­ско­го подруж­ка!
И в про­вин­ции ты слы­вешь пре­крас­ной?
И тебя с моей Лес­би­ей рав­ня­ют?
О не смыс­ля­щий век! о век не тон­кий! 44 Сабин­ская ль, Тибур­ская ль моя мыза —
Сабин­ская для тех, кто уко­лоть любит,
Тибур­ская ж для тех, кто мне польстить хочет,
Сабин­ская ль, Тибур­ская ль она, слав­но 5 Я за горо­дом здесь живу в моей вил­ле
И даже выгнал из груди лихой кашель,
В кото­ром мой желудок вино­ват, ибо
На днях объ­ел­ся я рос­кош­ных блюд вся­ких
У Сестия, когда читал тех яств ради 10 Писа­нье про­тив Анция, тугой сви­ток,
Напи­тан­ный отра­вой и чумой зло­бы.
Меня тре­пал озноб и частый бил кашель,
Пока я не бежал сюда под кров мир­ный
Кра­пи­вой и поко­ем исце­лять хво­ри. 15 Я вновь здо­ров — спа­си­бо же тебе, вил­ла,
За то, что ты к гре­хам моим была доб­рой.
А еже­ли опять свой мерз­кий хлам Сестий
При­шлет мне с при­гла­ше­ни­ем, — при­му, что же,
Но пусть он насморк с кашлем сам теперь схва­тит, 20 Пусть у него, не у меня, сту­чат зубы
За то, что кор­мит, обя­зав про­честь гадость. 45 Акму неж­но обняв, свою подру­гу,
«Акма, радость моя! — ска­зал Сеп­ти­мий. —
Если я не люб­лю тебя безум­но
И любить не готов за годом годы, 5 Как на све­те никто любить не в силах,
Пусть в Ливий­ских пес­ках или на Инде
Встре­чу льва с побелев­ши­ми гла­за­ми!»
И Амур, до тех пор чихав­ший вле­во,
Тут же впра­во чих­нул в знак одоб­ре­нья. 10 Акма, к дру­гу слег­ка скло­нив голов­ку
И пур­пу­ро­вым ртом каса­ясь слад­ко
Том­ных юно­ши глаз, от стра­сти пья­ных,
«Жизнь моя! — гово­рит. — Сеп­ти­мий милый!
Пусть нам будет Амур один вла­ды­кой! 15 Верь, силь­ней тво­е­го, силь­ней и жар­че
В каж­дой жил­ке моей пыла­ет пла­мя!»
Вновь услы­шал Амур и не нале­во,
А напра­во чих­нул в знак одоб­ре­нья.
Так, доро­гу начав с бла­гой при­ме­ты, 20 Оба любят они, люби­мы оба.
Акма дру­гу одна милей на све­те
Всех сирий­ских богатств и всех бри­тан­ских.
И Сеп­ти­мий один у вер­ной Акмы,
В нем бла­жен­ство ее и все жела­нья. 25 Кто счаст­ли­вей бывал, какой влюб­лен­ный?
Кто Вене­ру зна­вал бла­го­при­ят­ней? 46 Сно­ва теп­лые дни вес­на при­но­сит,
Рав­но­ден­ст­вия смолк­ли непо­го­ды
С дуно­ве­ни­ем лас­ко­вым Зефи­ра.
Так про­стись же, Катулл, с фри­гий­ским кра­ем, 5 С изоби­льем полей Никеи зной­ной:
К зна­ме­ни­тым летим азий­ским гра­дам!
Чуя стран­ст­вия, вновь душа тре­пе­щет,
Для весе­лых трудов окреп­ли ноги.
Рас­ста­вать­ся пора, про­щай­те, дру­ги! 10 Те, кто вдаль ухо­дил из дома вме­сте,
Воз­вра­ща­ют­ся врозь доро­гой раз­ной. 47 Порк и Сокра­ти­он, Пизо­на руки,
Обе левые! — глад и язва мира!
Неуже­ли Веран­чи­ку с Фабул­лом
Вас дво­их пред­по­чел При­ап тот гнус­ный?
За рос­кош­ный вы пир с утра сади­тесь,
Наслаж­да­е­тесь вся­че­ски, мои же
Доро­гие друж­ки на пере­крест­ке
Ждут, когда ж при­гла­сят и их отку­шать. 48 Очи сла­дост­ные твои, Ювен­ций,
Если б толь­ко лоб­зать мне дали вдо­сталь,
Три­ста тысяч я раз их цело­вал бы.
Нико­гда я себя не счел бы сытым,
Если б даже тес­ней коло­сьев тощих
Под­ня­лась поце­лу­ев наших нива. 49 Самый Рому­ла внук крас­но­ре­чи­вый,
Всех, кто жил и живет, еще, Марк Тул­лий,
И пре­мно­гих, что жить в гряду­щем будут,
Бла­го­дар­ность тебе с покло­ном низ­ким
Шлет Катулл, изо всех поэтов худ­ший,
Точ­но так изо всех поэтов худ­ший,
Как из всех ты патро­нов самый луч­ший. 50 На досу­ге вче­ра, Лици­ний, дол­го
На таб­лич­ках моих мы забав­ля­лись,
Как утон­чен­ным людям подо­ба­ет,
Оба в несколь­ко строк сти­хи писа­ли, 5 Изощ­ря­лись то в том, то в этом мет­ре,
На вино и на шут­ки отве­чая.
Я вер­нул­ся домой, тво­им, Лици­ний,
Ост­ро­умьем зажжен и тон­кой речью,
Так, что, бед­ный, к еде не при­ка­сал­ся, 10 Даже глаз не сомкнул мне сон спо­кой­но:
Весь я слов­но горел, всю ночь в посте­ли
Про­вер­тел­ся, ско­рей бы дня дождать­ся,
Чтоб с тобой гово­рить, чтоб быть нам вме­сте.
А потом, когда телом истом­лен­ным 15 На кро­ва­ти лежал я полу­мерт­вый,
Это, милый, тебе сло­жил посла­нье;
Из него о моих узна­ешь муках.
Так не будь гор­де­цом и эту прось­бу
Ты уважь, на нее не плюнь, мой милый, 20 Неме­сида тебя не пока­ра­ла б, —
Бере­гись ей вредить: гроз­на боги­ня! 51 Тот с бога­ми, кажет­ся мне, стал равен,
Тот богов пре­вы­ше, коль то воз­мож­но,
Кто сидит напро­тив тебя и часто
Видит и слы­шит, 5 Как сме­ешь­ся слад­ко, — а я, несчаст­ный,
Всех лиша­юсь чувств отто­го, что тот­час,
Лес­бия, едва лишь тебя уви­жу, —
Голос теряю,
Мой язык неме­ет, по чле­нам бег­лый 10 Застру­ил­ся пла­мень, в ушах заглох­ших
Звон сто­ит и шум, и гла­за двой­ною
Ночью затми­лись.
Празд­ность, мой Катулл, для тебя зло­вред­на,
Празд­но­сти ты рад, от вос­тор­га бредишь; 15 Празд­ность в про­шлом мно­го царей и слав­ных
Гра­дов сгу­би­ла. 52 Ну что ж? Еще ли мед­лишь уми­рать, Катулл?
Зоба­тый Ноний вос­седа­ет в курии;
Вати­ний без сты­да кля­нет­ся кон­суль­ст­вом;
Ну что ж? Еще ли мед­лишь уми­рать, Катулл? 53 И сме­ял­ся же я на днях в собра­нье:
Там мой Кальв с уди­ви­тель­ным искус­ст­вом
Все вати­ни­е­вы гре­хи пред­ста­вил,
И в вос­тор­ге, всплес­нув рука­ми, кто-то
Вдруг вскри­чал: — «Ну и шиш, каков ора­тор!» 54 Голо­ва у Ото­на с чере­по­чек;
Ляж­ки моет Герей, но по-мужиц­ки;
Воздух пор­тит Либон при всех неслыш­но, —
Ты и сам бы от них отво­ро­тил­ся,
И Суф­фи­ций, в кот­ле варе­ный два­жды,
Будешь вновь на мои сер­дить­ся ямбы
Недо­стой­ные, пер­вый пол­ко­во­дец? 55 + 58b Умо­ляю: коль тебе не труд­но,
Мне открой­ся, в какой ты тьме таишь­ся.
Я искал тебя на Малом Поле,
В Цир­ке был, во всех был книж­ных лав­ках, 5 Захо­дил к Юпи­те­ру в храм свя­щен­ный,
И Пом­пе­е­во гуль­би­ще обе­гал,
Там ко всем под­хо­дил деви­цам вся­ким,
Тем, конеч­но, кто был лицом получ­ше,
Стал кри­чать, при­ста­вать к ним: «Эй, отдай­те 10

13

Мне Каме­рия, сквер­ные дев­чон­ки!»
А одна приот­кры­ла грудь, ска­за­ла:
«Тут он, в розо­вых спря­тал­ся сосоч­ках».
Да, искать тебя — подвиг Гер­ку­ле­са! 58b Если б стал я похож на стра­жа Кри­та,
Как Пегас носил­ся бы, стал Ладом,
Или же Пер­се­ем кры­ло­но­гим,
Иль конем бело­снеж­ным биги Реса, 5 Всех при­бавь лету­чих, опе­рен­ных,
Вет­ры все при­зо­ви с их быст­рым летом,
И свя­жи и отдай их мне, Каме­рий, —
Все ж до моз­га костей я был бы выжат,
Телом всем и всем нут­ром изма­ян, — 10
55
14 Так тебя я разыс­ки­вал, мой милый!

Ну чего ж ты мол­чишь так гор­де­ли­во?

15 Луч­ше впредь сооб­щай, где про­па­да­ешь.
Выхо­ди же сме­лей, не бой­ся све­та!
Иль застрял у кра­соток бело­те­лых?
Если будешь мол­чать, зажав­ши губы,
Луч­ший ты из даров люб­ви упу­стишь, — 20 Раду­ет Вене­ру говор­ли­вость.
Впро­чем, губ не раз­жи­май, коль хочешь,
Лишь бы вашей люб­ви я был участ­ник. 56 Пре­за­бав­ная вещь, занят­ный слу­чай!
Он вполне тво­е­го досто­ин слу­ха,
Так посмей­ся, Катон, вослед Катул­лу:
В самом деле, такой забав­ный слу­чай!
Я маль­чиш­ку накрыл: моло­тит, вижу,
Дев­ку. Я — да про­стит Дио­на! — тут же
Твер­дой пал­кой сво­ей закон­чил дело. 57 Слав­но два под­ле­ца раз­врат­ных спе­лись, —
Хлыщ Мамур­ра и любо­страст­ник Цезарь!
Что ж дивить­ся? Обо­их тоги в пят­нах —
Тот в сто­лич­ной гря­зи, а тот в фор­мий­ской. 5 Пят­на накреп­ко въелись, их не смо­ешь.
Хворь одна у дво­их: они — дво­яш­ки.
Спят в постель­ке одной. Уче­ны оба!
В каж­дом поров­ну тать и соблаз­ни­тель.
На дев­чо­нок идут еди­ным стро­ем. 10 Слав­но два под­ле­ца раз­врат­ных спе­лись! 58 Целий, Лес­бия наша, Лес­бия эта,
Эта Лес­бия, что была Катул­лом
Боль­ше близ­ких, силь­ней себя люби­ма,
Нын­че по тупи­кам и пере­крест­кам
Зна­ме­ни­тых лущит потом­ков Рема! 59 Бонон­ка Руфа сво­е­му сын­ку Руфу
И мать и < . . . > зараз; Мене­ний ей мужем,
Она ж сын­ку вору­ет снедь с кост­ров смерт­ных:
Едва лишь с дров исчез какой-нибудь хле­бец,
Сжи­галь­щик мече­ный ее при всех лупит. 60 В горах либий­ских при­не­сен ты был льви­цей,
Иль Скил­лой ты рож­ден, чей лает низ чре­ва,
И так душа твоя чер­на, что ты в силах
Без содро­га­ния пре­не­бре­гать воп­лем
Отча­яв­ше­го­ся? Нет у тебя серд­ца! 61 О, хол­ма Гели­кон­ско­го
Житель, пле­мя Ура­нии!
Ты, что неж­ную к мужу мчишь
Деву, о Гиме­ней! Ио 5 Гиме­нею, Гиме­ну!

Ты чело увен­чай вен­ком
Май­о­ра­на души­сто­го,
Весел, в брач­ном иди пла­ще,
Бело­снеж­ные ноги сжав

10 Яркой обу­вью жел­той!

При­вле­чен­ный весе­лым днем,
Звон­ким голо­сом брач­ные
Пес­ни пой! Уда­ряй ногой
Оземь и потря­сай в руке

15 Смоль­ный сва­деб­ный факел!

Ныне с Ман­ли­ем Виния
(И к фри­гий­цу-судье сама
Не пре­крас­ней Кипри­да шла!)
В брак всту­па­ет при зна­ме­нье

20 Доб­ром доб­рая дева,

Что взрос­ла, как азий­ский мирт,
Весь цве­та­ми осы­пан­ный, —
Хоры лег­кие нимф лес­ных
Для уте­хи сво­ей его

25 Вла­гой рос­ной пита­ют.

Так иди же, иди сюда!
Брось уте­сы Фес­пий­ские
И пеще­ры Аонии,
Где про­хлад­ная льет­ся вниз

30 Ним­фа к ним Ага­нип­па.

В новый дом гос­по­жу введи,
К мужу стра­стью горя­щую,
Опле­ти ей любо­вью дух,
Как блуж­даю­щий вкруг ство­ла

35 Плющ по дере­ву вьет­ся.

Вы же, девы невин­ные,
Чей уже при­бли­жа­ет­ся
День такой же, нач­ни­те в лад,
Пой­те: «О Гиме­ней! Ио

40 Гиме­нею, Гиме­ну!»

Чтобы шел к нам охот­нее,
Слы­ша, как его сла­вят здесь,
Свой свя­щен­ный испол­нить долг,
Вождь Вене­ры бла­гой, бла­гих

45 Уз люб­ви соче­та­тель.

Бог какой на устах все­гда
У люби­мых и любя­щих?
Кто из выш­них людь­ми почтен
Боле? О Гиме­ней! Ио

50 Гиме­нею, Гиме­ну!

Дрях­лый кли­чет тебя отец
К детям, девуш­ки в честь твою
Поя­сок раз­вя­зать спе­шат,
Жад­но, в тре­пе­те, юный муж

55 Гим­нам внем­лет Гиме­на!

В руки яро­му юно­ше
Ты цве­ту­щую девуш­ку
Отда­ешь с мате­рин­ско­го
Лона. О Гиме­ней! Ио

60 Гиме­нею, Гиме­ну!

Без тебя наслаж­де­ния,
С доб­рой сла­вой соглас­но­го,
Дать не может Любовь — но даст,
Коль захо­чешь! Какой же бог

65 С этим богом срав­нит­ся?

Дом не даст без тебя детей,
И не смо­жет уже отец
Обес­пе­чить свой род — но даст,
Коль захо­чешь! Какой же бог

70 С этим богом срав­нит­ся?

Без обрядов тво­их свя­тых
Не дала бы защит­ни­ков
Для окра­ин стра­на — но даст,
Коль захо­чешь! Какой же бог

75 С этим богом срав­нит­ся?

Так сни­ми­те ж с две­рей засов
Перед девою! Факе­лы,
Видишь, куд­ри бле­стя­щие
Раз­ме­та­ли? Но мед­лит стыд…

80 . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .

Не побо­рет сты­да и льет

85 Сле­зы: вре­мя идти ей.

Пере­стань же ты пла­кать, Ав-
рун­ку­лея, и страх откинь:
Ведь пре­крас­нее жен­щи­ны
Зав­тра свет­лый не встре­тит день,

90 Встав­ший из оке­а­на.

У вла­дель­ца бога­то­го
В пест­ром веш­нем саду такой
Гиа­цин­та вста­ет цве­ток!
Но ты мед­лишь… Ухо­дит день, —

95 Выхо­ди, моло­дая!

Выхо­ди, моло­дая, раз
Ты соглас­на, послу­шай­ся!
Видишь, брач­ные факе­лы
Треп­лют куд­ри зла­ти­стые?

100 Выхо­ди, моло­дая!

Твой супруг, лег­ко­мыс­лен­но
Любо­дей­ству пре­дав­ши­ся,
Чув­ству низ­ко­му следуя,
Не захо­чет лежать вда­ли

105 От грудей тво­их неж­ных.

Нет, как гиб­кая льнет лоза
К близ рас­ту­ще­му дере­ву,
Так к объ­я­тьям тво­им и он
Будет льнуть. Но ухо­дит день, —

110 Выхо­ди, моло­дая!

О, постель, что для каж­до­го…
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .

115 Белой нож­кою ложа.

Сколь­ко ныне супру­га ждет
Новых радо­стей! Сколь­ко их
Ночью ль тем­ной, средь бела ль дня
Вку­сит он! Но ухо­дит день, —

120 Выхо­ди, моло­дая!

Взвей­те, маль­чи­ки, факе­лы!
Брач­ный, вижу я, плащ грядет!
Высту­пай­те и пой­те в лад:
«О Гимен, Гиме­ней! Ио

125 Гиме­нею, Гиме­ну!»

Фес­цен­нин­ские шут­ки пусть
Разда­ют­ся — чего ж мол­чать?
И оре­хов пусть маль­чи­кам
Даст налож­ник, — утра­тил он

130 Ныне страсть гос­по­ди­на!

Дай же, дай же оре­хов им
Ты, дру­жок нера­ди­вый! Сам
Наиг­рал­ся оре­ха­ми!
Послу­жи-ка Тала­сию!

135 Сыпь, налож­ник, оре­хов!

Ты вче­ра еще был без­ус
И селян­ка­ми брез­го­вал, —
А уже бра­до­брей тебя
Бре­ет! Бед­ный же, бед­ный ты!..

140 Сыпь, налож­ник, оре­хов!

Ска­жешь ты, разду­шен­ный муж:
Нелег­ко отвы­кать тебе
От без­усых? — да срок при­шел!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

145 Гиме­нею, Гиме­ну!

Зна­ем: лишь раз­ре­шен­ное
Ты изведал. Но нет, не то
Подо­ба­ет жена­то­му!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

150 Гиме­нею, Гиме­ну!

Ты ж, супру­га, коль про­сит муж,
Бере­гись, не отка­зы­вай,
Чтоб не шел он дру­гих про­сить!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

155 Гиме­нею, Гиме­ну!

Вот как счаст­лив и как богат
Перед тобою супру­га дом.
Будет он навсе­гда тво­им, —
О Гимен, Гиме­нея! Ио

160 Гиме­нею, Гиме­ну!

До тех пор, пока белая
Ста­рость все не сведет кон­цы,
Голо­вою седой тря­ся.
О Гимен, Гиме­ней! Ио

165 Гиме­нею, Гиме­ну!

С доб­рым зна­ме­ньем чрез порог
Золо­той перей­ди сто­пой
Под лос­ня­щей­ся при­тол­кой!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

170 Гиме­нею, Гиме­ну!

Посмот­ри же: внут­ри супруг
Лег на ложе пур­пур­ное,
Весь к тебе устре­мил­ся он.
О Гимен, Гиме­ней! Ио

175 Гиме­нею, Гиме­ну!

Нет, не менее, чем в тво­ем,
Тай­но в серд­це его горит
Пла­мя — глуб­же горит оно!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

180 Гиме­нею, Гиме­ну!

Руч­ку тон­кую девуш­ки
Брось­те, маль­чи­ки-спут­ни­ки!
К ложу муж­ни­ну пусть идет!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

185 Гиме­нею, Гиме­ну!

Вы же, доб­рые жен­щи­ны,
Ста­ри­кам сво­им вер­ные,
Уло­жи­те вы девуш­ку!
О Гимен, Гиме­ней! Ио

190 Гиме­нею, Гиме­ну!

Вре­мя! Можешь идти, супруг!
В спаль­ню мужа взо­шла жена!
Моло­дое цве­тет лицо,
Слов­но белая лилия,

195 Слов­но мак огне­цвет­ный.

Но, супруг (мне свиде­те­ли
Боги в том), ты не менее
Сам пре­кра­сен, Вене­рою
Не забыт… Но ухо­дит день…

200 Так не мед­ли же боле!

И не дол­го про­мед­лил ты —
Вот идешь! Да помо­жет вам
Все­б­ла­гая Вене­ра. Ты
Взял откры­то желан­ное

205 И люб­ви не скры­ва­ешь.

Тот пес­ка афри­кан­ско­го
Иль свер­каю­щих звезд ноч­ных
Под­счи­та­ет впе­ред чис­ло,
Кто захо­чет исчис­лить игр

210 Ваших тыся­чи тысяч!

Так играй­те ж и вско­ро­сти
При­не­си­те детей: нель­зя,
Чтоб остал­ся столь древ­ний род
Без потом­ства. Все тот же, пусть

215 Воз­рож­да­ет­ся веч­но!

Вско­ре малень­кий пусть Торк­ват
Потя­нув­шись ручон­ка­ми
С лона мате­ри, радост­но
Засме­ет­ся роди­те­лю,

220 Ротик приот­кры­вая.

Пусть с роди­те­лем, с Ман­ли­ем,
Будь схож: из незнаю­щих
Пусть любой узна­ет его.
Пусть стыд­ли­вость и мате­ри

225 На лице его будет.

Пусть от мате­ри доб­рой честь
Так же сыну доста­нет­ся,
Как от мате­ри, луч­шей всех,
Пене­ло­пы, обрел навек

230 Теле­мах свою сла­ву.

Дверь закрой­те, о девуш­ки!
Будет празд­но­вать. Доб­рая,
Ты счаст­ли­вой живи, чета,
При­но­ся посто­ян­ные

235 Жерт­вы юно­сти бод­рой! 62

Юно­ши

Юно­ши! Вес­пер взо­шел. Поды­май­тесь! Вес­пер с Олим­па,
Ждан­ный нами дав­но, нако­нец свой факел воз­но­сит.
Ста­ло быть, вре­мя вста­вать, отхо­дить от сто­лов изобиль­ных.
Ско­ро неве­ста при­дет, и сла­вить нач­нут Гиме­нея.

5 К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Девуш­ки

Юно­шей види­те ль вы, подруж­ки? Вста­вай­те навстре­чу!
Прав­да, вечер­ней звезды пока­зал­ся огонь из-за Эты.
Зна­чит, вре­мя при­шло, — поспеш­но юно­ши вста­ли.
Сме­ло вста­ли, сей­час запо­ют: нуж­на им победа!

10 К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Юно­ши

Дру­ги, побед­ная ветвь не лег­ко нам доста­нет­ся ныне:
Девуш­ки мол­ча сто­ят, заду­мав­шись, при­по­ми­на­ют.
При­по­ми­на­ют не зря, достой­ное что-то гото­вят.
Див­но ли, если они так в мыс­ли свои углу­би­лись?

15 Мы же — и слух не настро­ен у нас, и рас­се­я­ны мыс­ли.
Нас победят поде­лом: победа усер­дие любит.
Мед­лить позд­но, пора! Бере­ги­тесь, вни­ма­тель­ны будь­те!
Девуш­ки ско­ро нач­нут, и нам отве­чать им при­дет­ся!
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну! 20

Девуш­ки

Вес­пер! Жесто­че тебя несет­ся ли в небе све­ти­ло?
Можешь девуш­ку ты из объ­я­тий мате­ри вырвать,
Вырвать у мате­ри вдруг ты можешь сму­щен­ную доч­ку,
Чистую деву отдать горя­ще­му юно­ше можешь.
Так ли жесто­ко и враг ведет себя в гра­де пле­нен­ном?

25 К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Юно­ши

Вес­пер! Какая звезда воз­ве­ща­ет нам боль­шее сча­стье?
Брач­ные све­том сво­им ты смерт­ных скреп­ля­ешь сою­зы, —
Что поре­ши­ли мужи, поре­ши­ли роди­те­ли рань­ше.
Но соче­та­ют союз не преж­де, чем ты заго­ришь­ся.

30 В радост­ный час что желан­ней тебя дару­ют нам боги?
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Девуш­ки

Вес­пер жесто­кий от нас одну отторг­нул, подру­ги…
Ибо с при­хо­дом тво­им все­час­но бодр­ст­ву­ет стра­жа…

Юно­ши

Ночью скры­ва­ет­ся тать, но сам ты его обли­ча­ешь,

35 Лишь под назва­ньем дру­гим с восто­ка появишь­ся, Вес­пер.
Пла­чут­ся девуш­ки пусть и при­твор­но тебя упре­ка­ют, —
В чем упре­ка­ют тебя, не жаж­дут ли девуш­ки тай­но?
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Девуш­ки

Скром­но незри­мый цве­ток за садо­вой взрас­та­ет огра­дой.

40 Он неиз­ве­стен ста­дам, не бывал он плу­гом встре­во­жен;
Нежат его ветер­ки, и росы пита­ют и солн­це,
Юно­шам мно­гим он люб, он люб и девуш­кам мно­гим.
Но лишь завянет цве­ток, под­ре­зан­ный тонень­ким ног­тем,
Юно­шам он уж не люб, и девуш­кам боле не люб он. 45 Девуш­ка так же: доколь не тро­ну­та, все ее любят.
Но лишь невин­но­сти цвет осквер­нен­ное тело утра­тит,
Юно­шей боль­ше она не вле­чет, не мила и подру­гам.
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну!

Юно­ши

Если на поле пустом родит­ся лоза оди­но­ко,

50 Сил не имея рас­ти, нали­вать созрев­шие гроз­дья,
Юное тело свое сги­бая под соб­ст­вен­ным весом,
Так что вер­хуш­ка ее до самых кор­ней нис­па­да­ет,
Ни садо­вод, ни пас­тух о лозе не забо­тит­ся дикой.
Но коль слу­чай­но спле­лась она с покро­ви­те­лем-вязом, 55 И садо­вод и пас­тух о лозе забо­тить­ся ста­нут.
Девуш­ка так же, хра­ня свое дев­ство, ста­ре­ет бес­плод­но.
Но если в брак она всту­пит, когда подой­дет ее вре­мя,
Мужу доро­же она и мень­ше роди­те­лям в тягость.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Перед супру­гом таким теперь не упор­ст­вуй, неве­ста! 60 Ты не упор­ст­вуй пред тем, кому тебя отдал роди­тель,
Сам твой роди­тель и мать — во всем их слу­шать­ся надо.
Дев­ст­вен­ность вся ли твоя? В ней есть и роди­те­лей доля:
Третья часть у отца, и так­же у мате­ри третья,
Третья лишь часть у тебя! Так про­тив дво­их не упор­ст­вуй, 65 Коль над тобою пра­ва с при­да­ным отда­ли зятю.
К нам, о Гимен, Гиме­ней! Хва­ла Гиме­нею, Гиме­ну! 63 Чрез моря про­мчал­ся Аттис на бегу­щем быст­ро челне
И едва фри­гий­ский берег тороп­ли­вой тро­нул сто­пой,
Лишь вошел он в дебрь боги­ни, в глубь лес­ной свя­ты­ни про­ник, —
Он во вла­сти тем­ной стра­сти здра­вый разум свой поте­ряв, 5 Сам свои муж­ские гру­зы напрочь ост­рым сре­зал крем­нем.
И тот­час узрев, что тело без муж­ских оста­лось при­мет,
И что рядом твердь зем­ная све­жей кро­вью окроп­ле­на,
Бело­снеж­ны­ми рука­ми Аттис вмиг схва­ти­ла тим­пан,
Твой тим­пан, о мать Кибе­ла, посвя­ще­ний тай­ных гла­гол, 10 И деви­чьим пяти­пер­стьем в бычью кожу ста­ла гре­меть,
И ко спут­ни­кам взы­вая, так запе­ла, вост­ре­пе­тав:
«Вверх неси­тесь, мчи­тесь, гал­лы, в лес Кибе­лы, в гор­ную высь,
О, вла­дыч­ной Дин­ди­ме­ны раз­блуж­дав­ши­е­ся ста­да!
Вы, что новых мест взыс­куя, вдаль изгнан­ни­ца­ми ушли, 15 И за мной пусти­лись сле­дом и меня при­зна­ли вождем,
Хищ­ность моря испы­та­ли и сви­ре­пость бур­ных пучин,
Вы, что пол свой изме­ни­ли, столь Вене­ра мер­зост­на вам,
Бегом быст­рым и плу­та­ньем взве­се­ли­те дух гос­по­жи!
Нам теперь кос­неть не вре­мя, все за мной, за мною ско­рей — 20 Во фри­гий­ский дом боги­ни, под ее фри­гий­скую сень,
Где зве­нит ким­ва­лов голос, где ревут тим­па­ны в ответ,
Где игрец фри­гий­ский гром­ко дует в загну­тую дуду,
Где плю­щем уви­ты ста­ны изги­баю­щих­ся менад,
Где о таин­ствах свя­щен­ных вдаль гла­сит неисто­вый вой, 25 Где вослед богине рыщет без пути блуж­даю­щий сонм!
Нет иной для нас доро­ги. В путь ско­рее! Ног не жалеть!»
Так едва про­пе­ла Аттис, ново­яв­лен­ная жена, —
Обу­ян­ный отве­ча­ет хор тре­пе­щу­щим язы­ком,
Уж тим­пан гро­хо­чет лег­кий, уж бря­ца­ет полый ким­вал. 30 И на верх зеле­ной Иды мчит­ся хор поспеш­ной сто­пой.
Их в безумьи, без огляд­ки, зады­ха­ясь, Аттис ведет,
Ввысь и ввысь, гре­мя тим­па­ном, их ведет сквозь тем­ную дебрь.
Так без удер­жу тели­ца буй­но мчит­ся прочь от ярма.
За вождем, себя не пом­ня, девы-гал­лы сле­дом спе­шат. 35 Но едва при­мча­лись девы в дом Кибе­лы, в самый тай­ник,
Обес­си­лен­ные впа­ли без даров цере­ри­ных в сон,
Их оку­та­ло забве­нье, взор сме­жи­ла том­ная лень,
И в разым­чи­вой дре­мо­те их затих неисто­вый пыл.
Но когда зла­то­го Солн­ца обо­зрел сия­ю­щий взор 40 Блед­ный воздух, крепь зем­ную и мор­скую гроз­ную хлябь,
И про­гнал ноч­ные тени про­зве­нев­ший топот копыт, —
Вмиг от Аттис про­буж­ден­ной Сон отпря­нул и убе­жал,
И на пер­си Паси­фея при­ня­ла его, тре­пе­ща.
Из разым­чи­вой дре­моты Аттис, уми­ротво­ре­на, 45 Про­будив­шись, все, что было, ста­ла думой пере­би­рать,
И рас­суд­ком ясным видит, без чего оста­лась и где,
И назад уже стре­мит­ся и обрат­но к морю спе­шит.
Здесь, увидя ширь мор­скую и обиль­но сле­зы лия,
К милой родине, горюя, оди­но­ко ста­ла взы­вать: 50 «Край род­ной, зем­ля род­ная, ты, роди­тель­ни­ца моя,
Я ль тебя постыд­но бро­сил, как сво­их бро­са­ет гос­под
Бег­лый раб, и к дебрям Иды свой напра­вил горест­ный путь,
Чтобы жить, где снег не схо­дит, где мороз­ны логи зве­рья,
Чтоб в бес­па­мят­ном поры­ве под­бе­гать к убе­жи­щам их? 55 Где, в каких широтах мира я тебя пред­ста­вить могу?
Сами очи, сами жаж­дут устре­мить­ся взо­ром к тебе
В крат­кий срок, пока от буй­ства мой сво­бо­ден бед­ст­вен­ный дух.
Я ли, дом род­ной поки­нув, в эти дебри пере­бе­гу?
Край род­ной, дру­зья, уго­дья, мать с отцом — мне жить ли без вас. 60 Форум, ста­дий и пале­ст­ра, и гим­на­сий — бро­шу ли их?
Горе, горе! Веч­но пла­кать — вот отныне участь моя.
Кем я был и кем я не был? Сколь­ко я обли­чий сме­нил!
Нын­че дева, был я мужем, был юнцом и маль­чи­ком был.
Был я цве­том всех гим­на­стов и кра­сою был я бор­цов. 65 У меня в две­рях тол­пи­лись, стыть порог мой не успе­вал,
По утрам цве­тов вен­ка­ми был укра­шен празд­нич­но дом,
В час, когда с вос­хо­дом солн­ца пола­га­лось с ложа вста­вать.
Мне ли быть богам слу­жан­кой? Мне ли быть Кибе­ле рабой?
Я ли буду оскоп­лен­ный жить мена­дой, частью себя? 70 Мне ль в горах зеле­ной Иды оби­тать, где холод и снег?
Я ли дни сгуб­лю мла­дые у фри­гий­ских ост­рых вер­шин?
Где олень лес­ной таит­ся, где кочу­ет в чаще кабан?
Что же, что ж я натво­ри­ла! Как ужас­но ныне каз­нюсь!»
И едва такие зву­ки, изле­тев из розо­вых уст, 75 До ушей богов бес­смерт­ных донес­ли неждан­ную новь, —
Тот­час львам сво­им Кибе­ла отпу­сти­ла путы ярма
И впря­жен­но­го ошую тот­час так драз­нить нача­ла:
«Прянь, сви­ре­пый, поусерд­ст­вуй, чтобы он в неистов­ство впал,
Чтобы вновь в поры­ве яром он вер­нул­ся в чащи мои, — 80 Он, кто в воль­но­сти чрез­мер­ной мнит бежать от вла­сти моей!
Бей хво­стом бока и спи­ну, пле­тью соб­ст­вен­ною хле­щи!
Пусть ужас­ный вновь отдаст­ся по глу­хим уро­чи­щам рев.
На сво­ей могу­чей вые ржа­вой гри­вой страш­но трях­ни!»
Так рек­ла Кибе­ла гроз­но и сня­ла со зве­ря ярмо. 85 Сам свой норов воз­буж­да­ет зверь сви­ре­пый — и побе­жал!
Вле­во, впра­во он кустар­ник, мчась, лома­ет шалой ногой.
Вот уж бли­зок берег пен­ный, бли­зок мра­мор зыби мор­ской,
Лютый зверь завидел деву и схва­тить добы­чу готов, —
Но уже в само­заб­ве­ньи Аттис в дикий лес унес­лась, 90 Там слу­жить сво­ей богине навсе­гда оста­лась она.
О Кибе­ла, о боги­ня, ты, кого на Дин­ди­ме чтут!
Пусть мой дом обхо­дят даль­ше, гос­по­жа, раде­нья твои, —
Воз­буж­дай дру­гих к безум­ству, под­стре­кай на буй­ство дру­гих! 64 Древ­ле корабль из сос­ны, на хреб­те Пели­о­на рож­ден­ной,
Плыл, как пре­да­нье гла­сит, по водам теку­чим Неп­ту­на,
В край, где Фасис течет, к пре­де­лам вла­ды­ки Эета,
В год, когда юно­шей цвет, аргос­ской кра­са моло­де­жи, 5 Страст­но похи­тить стре­мясь Золо­тое руно из Кол­хиды,
Быст­рой реши­лись кор­мой взбо­роздить соле­ные воды,
Вёсел ело­вых кон­цом голу­бую взры­вая поверх­ность.
Им боги­ня сама, что твер­ды­ни блюдет на высотах
Гра­дов, корабль созда­ла, дуно­ве­нию вет­ра покор­ный, 10 Сос­ны сво­ею рукой скреп­ляя для гну­то­го дни­ща.
Килем впер­вые тогда при­кос­нул­ся корабль к Амфи­т­ри­те.
Толь­ко, взре­зая вол­ну, в откры­тое вышел он море,
И, под веслом закру­тясь, побе­ле­ли, запе­ни­лись воды,
Из поседев­ших пучин пока­за­лись над вол­на­ми лица: 15 Ним­фы под­вод­ные, всплыв, неждан­но­му чуду диви­лись.
И увида­ли тогда впер­вые смерт­ные очи
В ясном све­те днев­ном тела Нере­ид обна­жен­ных,
Вплоть до упру­гих сос­цов высту­пав­ших из пены кипя­щей.
Тут и к Фети­де Пелей, — так мол­вят, — зажег­ся любо­вью, 20

23a

Тут и Фети­да сама не пре­зре­ла бра­ка со смерт­ным,
Тут и отец все­мо­гу­щий вру­чил Фети­ду Пелею.
Вам, о рож­ден­ные встарь, в бла­жен­ное вре­мя былое,
Вам, герои, при­вет, мате­рей золо­тое потом­ство!
Пле­мя богов! Вам два­жды при­вет! Бла­го­склон­ны­ми будь­те!
Часто я в песне сво­ей при­зы­вать вас буду, герои! 25 Пер­вым тебя при­зо­ву, воз­ве­ли­чен­ный факе­лом брач­ным,
Мощ­ный Фес­са­лии столп, Пелей, кому и Юпи­тер,
Сам роди­тель богов, усту­пил люби­мую деву.
Ты ль не воз­люб­лен­ный муж пре­крас­ней­шей дще­ри Нерея?
Ты ли не тот, кому усту­пи­ла внуч­ку Тефия 30 И Оке­ан, что весь круг зем­ной моря­ми объ­ем­лет?
Вре­мя при­шло, и когда желан­ные дни насту­пи­ли,
В гости Фес­са­лия вся сошлась к пала­там Пелея.
Вот уже цар­ский дво­рец весе­лой полон тол­пою;
Гости подар­ки несут, сия­ют радо­стью лица; 35 Ски­рос весь опу­стел, Тем­пей­ские бро­ше­ны долы,
Пусты Кран­но­на дома, обез­люде­ли сте­ны Лариссы, —
Все к Фар­са­лу сошлись, посе­ти­ли фар­саль­ские сени.
Поле не пашет никто, у быков раз­мяг­ча­ют­ся выи,
Не про­чи­ща­ют лозы вино­град­ной кри­вою моты­гой, 40 Вол пере­стал сош­ни­ком наклон­ным отва­ли­вать глы­бы;
Не убав­ля­ет и нож садов­ни­ка тени дре­вес­ной;
Дома поки­ну­тый плуг покры­ва­ет­ся ржав­чи­ной тем­ной.
Цар­ский, одна­ко, дво­рец на всем про­тя­же­нье рос­кош­но
Свет­лым бле­стит сереб­ром и золо­том ярко горя­щим. 45 Тро­нов беле­ет­ся кость, на сто­лах дра­го­цен­ные чаши
Бле­щут — лику­ет дво­рец в сия­нии цар­ских сокро­вищ.
Посе­редине двор­ца — боги­ни брач­ное ложе,
Все из индей­ских клы­ков, пеле­ною покры­то пур­пур­ной —
Тка­нью, раку­шек мор­ских пун­цо­вым про­пи­тан­ной соком. 50 Вытка­ны были на ней дея­ния древ­них геро­ев,
Слав­ные подви­ги их она с див­ным искус­ст­вом явля­ла.
Вот Ари­ад­на, одна, с пен­но­шум­но­го бере­га Дии,
Неукро­ти­мый пожар не в силах сдер­жи­вать в серд­це,
Смот­рит, как в море Тесей с кораб­ля­ми поспеш­но ухо­дит; 55 Видит — не может сама тому, что видит, пове­рить:
Что, от обман­чи­вых снов едва про­будясь, на пустын­ном
Бре­ге пес­ча­ном себя, несчаст­ная, бро­шен­ной видит.
Он же, про деву забыв, уда­ря­ет вес­ла­ми вол­ны,
Бур­но­му вет­ру свои обе­ща­нья вру­чая пустые! 60 С трав, нане­сен­ных вол­ной, в печа­ли глядит Мино­ида,
Как изва­я­нье, увы, как вак­хан­ка из мра­мо­ра. Смот­рит,
Смот­рит вдаль и плы­вет по вол­нам вели­ких сомне­ний.
Тон­кий восточ­ный убор упал с голо­вы золо­ти­стой,
Полу­про­зрач­ная ткань не скры­ва­ет шею нагую, 65 И уж не вяжет тесь­ма грудей бело­снеж­нее мле­ка.
Что упа­да­ло с нее, с ее пре­крас­но­го тела,
Все омы­ва­ли у ног мор­ские соле­ные вол­ны.
Но не смот­ре­ла она на убор, на влаж­ные пла­тья, —
Дева, наде­ясь еще, к тебе лишь, Тесей, устрем­ля­лась 70 Серд­цем и всею душой и всею — безум­ная — мыс­лью.
Ах, несчаст­ли­ви­ца! Как омра­ча­ла ей дух Эри­ци­на
Пла­чем, не знав­шим кон­ца, тре­вог в ней тер­нии сея,
С дня того, как Тесей, на мощь свою гор­до наде­ясь, 75 К злоб­но­му при­был царю и увидел гор­тин­ские кров­ли.
Город Кек­ро­па пред тем, подав­лен чумой жесто­чай­шей,
Дал, по пре­да­нью, обет иску­пить Анд­ро­гея убий­ство
И посы­лать Мино­тав­ру, как дань, насущ­ную пищу:
Юно­шей избран­ных цвет и луч­ших из дев неза­муж­них. 80 Но, как от бед­ст­вий таких необ­шир­ный изму­чил­ся город,
Сам свое тело Тесей за свои доро­гие Афи­ны
В жерт­ву отдать пред­по­чел, чтобы впредь уже не было ну́жды,
Не хоро­ня, хоро­нить на Крит уво­зи­мые жерт­вы.
Так на лег­ком сво­ем кораб­ле, при вет­ре попут­ном, 85 Он к гор­де­ли­вым двор­цам Мино­са над­мен­но­го при­был.
Тот­час на гостя глядит жела­нья испол­нен­ным взо­ром
Цар­ская дочь, что жила в объ­я­ти­ях мате­ри неж­ных,
Средь бла­го­вон­ных пелен сво­ей непо­роч­ной посте­ли, —
Мир­там подоб­на она, над стру­я­ми Эвро­та воз­рос­шим, 90 Или же ярким цве­там, под дыха­ньем вес­ны запе­ст­рев­шим.
Девуш­ка пла­мен­ный взор ото­рвать не успе­ла от гостя,
Как уже чув­ст­ву­ет: зной раз­ли­ва­ет­ся жгу­чий по телу,
Вглубь, до моз­га костей про­ни­ка­ет пылаю­щий пла­мень.
Ты, о без­жа­лост­ный бог, пора­жаю­щий серд­це безумьем, 95 Маль­чик свя­той, к печа­лям люд­ским при­ме­шав­ший бла­жен­ство!
Ты, о боги­ня, кому Ида­лий­ские рощи под­власт­ны!
О, по каким вы бро­са­ли вол­нам запы­лав­шую деву,
Как застав­ля­ли ее о русом взды­хать чуже­зем­це!
Как стра­ши­лась она, как серд­це ее зами­ра­ло, 100 Как от пыла­нья люб­ви она золота ста­ла блед­нее
В час, как Тесей, устре­мясь с чудо­ви­щем буй­ным сра­зить­ся,
Шел, чтобы встре­тить конец или сла­ву добыть как награ­ду!
Хоть и напрас­но, богам обе­щая угод­ные жерт­вы,
Не поз­во­ля­ла сле­тать моле­ни­ям с уст мол­ча­ли­вых, 105 Как необуздан­ный вихрь, что валит дыха­ни­ем мощ­ным
Дуб, чьи на Тав­ре кру­том под вет­ром колы­шут­ся вет­ви,
Или же ломит сос­ну шиш­ко­нос­ную с пот­ной корою,
И упа­да­ют они, накре­нясь, исторг­ну­ты с кор­нем,
Все, что вокруг, широ­ко сво­им сокру­шая паде­ньем, — 110 Так и Тесей рас­пла­стал сви­ре­по­го, наземь поверг­нув:
Тщет­но воздух пустой полу­бык бода­ет рога­ми!
Тут со сла­вой Тесей обрат­но идет невреди­мый,
Свой неуве­рен­ный шаг направ­ля­ет он нит­кою тон­кой,
Чтобы, когда Лаби­рин­том пой­дет, по ковар­ным изги­бам, 115 Не заблудить­ся ему в недо­ступ­ных для взо­ра поко­ях.
Но для чего, отсту­пив дале­ко от замыс­ла пес­ни,
Ста­ну еще вспо­ми­нать, как, роди­те­ля дома поки­нув,
Бро­сив объ­я­тья сест­ры, объ­я­тья мате­ри бед­ной,
Пла­кав­шей горь­ко о том, что дочь доро­гая исчез­ла, 120 Дева все­му пред­по­чла любов­ные лас­ки Тесея?
Иль как корабль уно­сил ее к пен­но­му бере­гу Дии?
Или о том, как супруг с забыв­чи­вым серд­цем поки­нул
Вско­ре ее, когда еще сон ей ско­вы­вал веж­ды?
Дол­го она, гово­рят, кипе­ла душой исступ­лен­ной 125 И глу­бо­ко из груди истор­га­ла зве­ня­щие кли­ки;
То в печа­ли, одна, под­ни­ма­лась на горы кру­тые,
Ост­рый взор устре­мив на ширь кипя­ще­го моря;
То про­тив тре­пет­ных волн бежа­ла в соле­ную вла­гу,
Мяг­кий подол при­под­няв, обна­жив бело­снеж­ные ноги. 130 Вот ее скорб­ная речь, послед­ние пени несчаст­ной,
С влаж­ных сле­тав­шие губ, холо­дев­шей сле­зой оро­шен­ных:
«Ты ль, веро­лом­ный, меня раз­лу­чив с алта­ря­ми род­ны­ми,
Здесь, веро­лом­ный Тесей, на при­бре­жье поки­нул пустын­ном?
Иль, обе­ща­нья забыв, свя­щен­ною волей бес­смерт­ных 135 Ты пре­не­брег и домой воз­вра­ща­ешь­ся клят­во­пре­ступ­ным?
Или ничто не мог­ло смяг­чить жесто­ких реше­ний?
Или в душе у тебя и мало­сти нет мило­сер­дья,
Чтобы хоть жалость ко мне почув­ст­во­вал ты, бес­сер­деч­ный?
Льсти­вым голо­сом ты не такие давал мне обе­ты, 140 И не такие вну­шал надеж­ды мне, зло­по­луч­ной, —
Радост­ный брак мне сулил, гово­рил мне о свадь­бе желан­ной!
Все пона­прас­ну; мои упо­ва­нья раз­ве­я­ли вет­ры!
Жен­щи­на пусть ни одна не верит клят­вам муж­чи­ны
И не наде­ет­ся пусть, чтоб муж сдер­жал свое сло­во. 145 Если, жела­ньем горя, к чему-либо алч­но стре­мят­ся,
Клясть­ся гото­вы они, обе­щать ниче­го им не страш­но.
Но лишь насы­ти­лось в них вожде­ле­ние жад­но­го серд­ца,
Слов уж не пом­нят они, не боят­ся они веро­лом­ства.
Боги! Не я ли тебя из вих­ря само­го смер­ти 150 Вырва­ла и поте­рять ско­рей не реши­лась ли бра­та,
Неже­ли в миг роко­вой тебя, обман­щик, поки­нуть!
Вот за какую вину на съе­де­нье зве­рям и пер­на­тым
Я отда­на, и никто мой прах не покро­ет зем­лею.
Льви­ца какая тебя роди­ла под ска­лою пустын­ной? 155 Море какое, зачав, из бур­ной пучи­ны изверг­ло?
Сир­та­ми ль ты порож­ден, Харибдой иль хищ­ною Скил­лой?
Так-то ты мне возда­ешь за спа­се­ние сла­дост­ной жиз­ни?
Если уж были тебе наши брач­ные узы не милы
Или отца-ста­ри­ка ты суро­вых уко­ров боял­ся, 160 Все же ты мог бы меня отвез­ти в вашу даль­нюю зем­лю;
Радост­но было бы мне слу­жить тебе вер­ной рабою,
Белые ноги твои омы­вать водою про­зрач­ной
Или на ложе твое сте­лить пур­пур­ные тка­ни.
Но, обе­зу­мев, зачем я вет­рам, разу­ме­нья лишен­ным, 165 Жалу­юсь тщет­но? Они, чело­ве­че­ским чуж­дые чув­ствам,
Кли­кам не внем­лют моим и дать не могут отве­та.
Он уже в море меж тем про­плыл поло­ви­ну доро­ги,
А на пустын­ной тра­ве и сле­дов чело­ве­ка не вид­но.
Так и в послед­ний мой час, надо мной изде­ва­ясь жесто­ко, 170 Рок не пошлет нико­го мои скорб­ные выслу­шать пес­ни.
О все­мо­гу­щий отец, Юпи­тер! Когда бы от века
Наших гно­зий­ских бре­гов не каса­лись Кек­ро­по­вы кор­мы,
И нико­гда, опол­чив­шись в поход на сви­ре­по­го зве­ря,
На берег Кри­та канат веро­лом­ный моряк не заки­нул, 175 Умы­сел злой ута­ив под обли­чи­ем, слад­ким для взо­ра,
И не вку­сил бы, как гость, покоя под нашею кров­лей!
Ах! Но куда мне идти? Для погиб­шей какая надеж­да?
Вновь ли к Идей­ским горам устре­мить­ся? Но гроз­но­го моря
Без­дна про­стер­лась, увы, без края теперь меж­ду нами. 180 Помо­щи ждать от отца, кото­ро­го бро­си­ла я же,
Сле­дом за юно­шей мчась, обаг­рен­ным поги­бе­лью бра­та?
Иль уте­ше­нье най­ду в люб­ви неиз­мен­ной супру­га?
Морем не он ли бежит, выги­бая упру­гие вес­ла?
Кров­ли нет надо мной — лишь берег, лишь ост­ров пустын­ный… 185 Выхо­да нет мне: вокруг толь­ко вол­ны мор­ские бушу­ют,
Мне невоз­мож­но бежать, мне нет надеж­ды, всё немо,
Всё безот­рад­но кру­гом и всё о смер­ти веща­ет.
Пусть! Но не рань­ше мои потуск­не­ют гла­за перед смер­тью,
И не ско­рее душа истом­лен­ное тело покинет, 190 Чем у богов за обман испро­шу пра­во­суд­ной я кары
И хоть в послед­ний свой час узнаю небес спра­вед­ли­вость.
Вы, что дея­нья людей нака­зу­е­те, мстя, Эвме­ниды!
Вы, на чьей голо­ве изви­ва­ют­ся лютые змеи,
Гне­вом чей лик иска­жен, в бес­по­щад­ном серд­це кипя­щим, — 195 Мчи­тесь, о, мчи­тесь сюда, внем­ли­те сло­вам моих жалоб!
Тщет­но, зло­счаст­ная, их из глу­бин я души истор­гаю,
Сил лиша­ясь, пылая огнем и сле­па от безумья.
Если я вправ­ду скорб­лю и жалу­юсь чисто­сер­деч­но,
Не потер­пи­те, молю, чтоб рыда­ла я здесь пона­прас­ну, 200 И, как Тесей веро­лом­но меня оди­но­кую бро­сил,
Так пусть, боги­ни, себе и сво­им при­не­сет он несча­стье!»
Толь­ко исторг­ла она при­зыв свой из гру́ди печаль­ной
И за жесто­кость его в смя­те­нье о каре взмо­ли­лась,
Волю явил пове­ли­тель богов — кив­нул голо­вою, — 205 Затре­пе­та­ла зем­ля, вско­ле­ба­лись угрю­мые воды
Моря, и сонм в небе­сах мер­цаю­щих звезд содрог­нул­ся.
Разум Тесея меж тем оку­тал­ся тьмой бес­про­свет­ной:
Памя­ти сра­зу лишась, он все поза­был настав­ле­нья,
Те, что в преж­ние дни неиз­мен­но в уме его были: 210 Доб­рый не под­нят был знак, не узнал скор­бя­щий роди­тель,
Что невреди­мо Тесей вновь узрел Эрех­фей­скую при­стань.
Переда­ют, что, когда от стен пре­чи­стой боги­ни
Сына Эгей отпус­кал, вет­рам его дове­ряя,
Вот какие, обняв, он юно­ше дал настав­ле­нья: 215 «Сын мой, ты, что один мне дол­гой жиз­ни желан­ней,
Ты, воз­вра­щен­ный едва мне в годы ста­ро­сти позд­ней,
Сын мой, кого при­нуж­ден я отдать судь­бе неиз­вест­ной,
Ныне мой рок и твоя без­за­вет­ная доб­лесть отторг­нут
Сно­ва тебя от отца, — а мои осла­бе­лые очи 220 Я не насы­тил еще воз­люб­лен­ным обра­зом сына.
Нет, не в весе­лье тебя про­во­жу, не с лег­кой душою;
Бла­го­при­ят­ной судь­бы не доз­во­лю нести тебе зна­ки.
Нет, спер­ва из груди я жалоб нема­ло исторг­ну,
Пра­хом лету­чим, зем­лей свои я посып­лю седи­ны, 225 Тем­ные я пару­са пове­шу на зыб­кую мач­ту, —
Пусть всю горесть мою, пожар скор­бя­ще­го серд­ца,
Парус ибер­ский сво­ей чер­нотою рас­ска­жет уны­лой.
Если ж пошлет тебе Та, что в свя­том оби­та­ет Итоне,
Бла­го­во­лив наш род защи­щать и пре­стол Эрех­фея, 230 Чтобы кро­вью быка свою обаг­рил ты дес­ни­цу,
Пусть в душе у тебя и в памя­ти будут все­час­но
Живы мои настав­ле­нья везде и во вся­кое вре­мя:
Толь­ко лишь очи твои хол­мы наши сно­ва завидят,
Скорб­ные пусть со сна­стей кора­бель­ных опу­стят полот­на, 235 Белые пусть пару­са на кру­че­ных под­ни­мут кана­тах,
Чтобы, завидев­ши их, познал я вели­кую радость,
Что невреди­мым тебя мне день воз­вра­ща­ет счаст­ли­вый».
Пом­нил сна­ча­ла Тесей отца настав­ле­нья, теперь же
Вдруг отле­те­ли они, как тучи, гони­мые вет­ром, 240 С гор­ных сле­та­ют вер­шин, сне­га­ми веч­но покры­тых.
А с кре­пост­ной высоты отец устрем­лял­ся оча­ми
Вдаль, и тума­ни­ли взор ему посто­ян­ные сле­зы.
И лишь завидел вда­ли из полот­ни­ща тем­но­го парус,
Тот­час с вер­ши­ны ска­лы он стре­ми­тель­но бро­сил­ся в море: 245 Думал отец, что Тесей без­жа­лост­ным роком погуб­лен.
Так, воз­вра­тив­шись под сень, омра­чен­ную смер­тью отцов­ской,
Жесто­ко­сер­дый Тесей испы­тал не мень­шее горе,
Чем Мино­иде он сам, забыв­чи­вый серд­цем, доста­вил.
Дева в печа­ли меж тем, на кор­му ухо­дя­щую глядя, 250 Мно­го мучи­тель­ных дум пита­ла в душе оскорб­лен­ной.
Но уж с дру­гой сто­ро­ны цве­ту­щий Иакх при­бли­жал­ся
С хором сати­ров, с тол­пой силе­нов, на Нисе рож­ден­ных, —
Звал он тебя, Ари­ад­на, к тебе зажжен­ный любо­вью.
Буй­ной тол­пою нес­лись в опья­не­нье весе­лом вак­хан­ки, 255 Вверх запро­ки­нув лицо, «эвоэ!» вос­кли­ца­ли про­тяж­но.
Тир­сы одни потря­са­ли — лист­вой пере­ви­тые копья,
Те, рас­тер­зав­ши тель­ца, рас­се­ва­ли кро­ва­вые части,
Эти изви­ва­ми змей опо­я­са­ли тело, дру­гие
Таин­ства зна­ки нес­ли, в пле­те­ных скрыв их кош­ни­цах 260 (Лишь посвя­щен­ным одним воз­мож­но те таин­ства ведать).
Вски­нув­ши руки, меж тем дру­гие били в тим­па­ны
Иль застав­ля­ли бря­цать ким­ва­лы прон­зи­тель­ным зво­ном;
Роги у мно­гих в устах хри­пя­щий гул изда­ва­ли,
Страх наво­дя­щий напев разда­вал­ся из вар­вар­ских дудок. 265 В изо­бра­же­ньях таких бога­тая ткань усти­ла­ла
Брач­ное ложе, его укра­шая узор­ным покро­вом.
Тут фес­са­лий­ский народ, насы­тясь зре­ли­щем этим,
В сто­ро­ну стал отхо­дить и богам усту­пать свое место.
Как, дуно­ве­ньем сво­им спо­кой­ное море тре­во­жа, 270 Будит зефир поут­ру набе­гаю­щий зыб­кие вол­ны.
В час, как Авро­ра вста­ет у поро­га бегу­ще­го солн­ца,
Вол­ны же, тихо спер­ва гони­мые лег­ким дыха­ньем,
Дви­жут­ся — неж­но зву­чит их ропот, как хохот негром­кий, —
Но уже ветер силь­ней, и мно­жат­ся боль­ше и боль­ше, 275 И, в отда­ле­нье катясь, баг­ря­ным отсве­том бле­щут, —
Так покида­ли дво­рец из сеней ухо­дя­щие гости
И по сво­им раз­бреда­лись домам поход­кой нетвер­дой.
После ухо­да гостей, с вер­ши­ны сой­дя Пели­о­на,
Пер­вым при­был Хирон, подар­ки при­нес он лес­ные: 280 И поле­вые цве­ты, и те, что в краю фес­са­лий­ском
Про­из­рас­та­ют средь гор, и те, что в возду­хе теп­лом
Воз­ле реки рож­де­ны пло­до­нос­ным дыха­ньем Фаво­на, —
Все их при­нес он, сме­шав и несклад­но свя­зав в пле­те­ни­цы.
Бла­го­уха­ни­ем их услаж­ден­ный дом улыб­нул­ся. 285 Вско­ре при­шел и Пеней, поки­нув Тем­пей­ские долы,
Долы, кото­рые лес опо­я­сал, с гор нави­сая,
Те, что сестер Мне­мо­нид про­слав­ле­ны хором искус­ным.
Он не без дара при­шел: с собою могу­чие буки
С кор­нем и лав­ры он нес со ство­лом высо­ким и строй­ным, 290 Тре­пет­ный так­же пла­тан он влек и сест­ру Фаэ­то­на
Испе­пе­лен­но­го; нес кипа­рис, воз­но­ся­щий­ся в небо.
Их, друг с дру­гом спле­тя, перед вхо­дом двор­цо­вым рас­ста­вил,
Чтобы он весь зеле­нел, осе­нен­ный све­жей лист­вою.
После него Про­ме­тей появил­ся, умом исхищ­рен­ный, — 295 Лег­кие зна­ки еще носил он той кары недав­ней,
Что пре­тер­пел, вися на ска­ле, над отвес­ным обры­вом,
Там, где тело его цепя­ми при­ко­ва­но было.
Вот и Роди­тель богов с детьми и свя­тою супру­гой
С неба сошел, — ты один не явил­ся, о Феб зла­то­куд­рый, 300 С еди­но­род­ной сест­рой, живу­щей в наго­ри­ях Идра,
Ибо, как ты, и сест­ра на Пелея смот­ре­ла с пре­зре­ньем
И не хоте­ла почтить Фети­ды сва­деб­ный факел.
Боги едва воз­лег­ли на ложах сво­их бело­снеж­ных,
Пода­ны были сто­лы с обиль­ной и раз­ной едою! 305 Дрях­лое тело меж тем качая сла­бым дви­же­ньем,
Пар­ки нача­ли петь прав­ди­во­ре­чи­вые пес­ни.
Тело дро­жа­щее их обер­нув­шая плот­но одеж­да,
Белая, око­ло пят поло­сой окру­жа­лась пур­пур­ной;
А над их алым челом бело­снеж­ные вились повяз­ки, 310 Лов­ким дви­же­ньем рук они веч­ный урок выпол­ня­ли:
Левая прял­ку рука дер­жа­ла, оде­тую вол­ной,
Пра­вая нит­ку лег­ко, пер­сты изги­бая, сучи­ла,
Быст­ро паль­цем боль­шим кру­тя, ее оправ­ля­ла,
Круг­лое вере­те­но вра­щая с под­ве­шен­ным дис­ком; 315 Зуб работу рав­нял, ненуж­ное все обры­вая,
И на иссох­ших губах шер­стя­ные висе­ли обрыв­ки,
Те, что, мешая сучить, на тонень­ких нит­ках тор­ча­ли.
Воз­ле же ног их лежа­ла, хра­нясь в пле­те­ных кор­зи­нах,
Тон­кая, неж­ная шерсть, руна бело­снеж­но­го вол­на. 320 Шерсть чеса­ли они и голо­сом звон­ко зву­ча­щим
В песне боже­ст­вен­ной так приот­кры­ли гряду­щие судь­бы,
В песне, кото­рой во лжи обли­чить не смо­жет потом­ство:
«Ты, о Эма­тии столп, о муж, про­слав­лен­ный сыном!
Ты, что вели­кий почет при­умно­жил доб­ле­стью вящей, 325 Слу­шай, что в радост­ный день тебе пред­ска­жут прав­ди­во
Сест­ры! А вы меж­ду тем, пред­ва­ряя гряду­щие судь­бы,
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Ско­ро при­дет для тебя несу­щий желан­ное мужу
Вес­пер, а с ним, со счаст­ли­вой звездой, при­дет и супру­га, 330 Та, что напол­нит тебе любо­вью лас­ко­вой серд­це,
Вме­сте свой нежа­щий сон съе­ди­нить гото­ва с тобою,
Неж­но рука­ми обвив твою могу­чую шею.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Дом ни один нико­гда люб­ви подоб­ной не видел, 335 Так­же любовь нико­гда не скреп­ля­лась подоб­ным сою­зом
Или согла­сьем таким, что царит у Фети­ды с Пеле­ем.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Сын родит­ся от вас — Ахилл, не знаю­щий стра­ха.
Враг не спи­ну его, но храб­рую грудь лишь увидит. 340 Будет все­гда победи­те­лем он на риста­ни­ях кон­ских,
Он быст­ро­но­гую лань по горя­че­му следу обго­нит.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
С ним герой ни один на войне не посме­ет срав­нить­ся,
Той, где тев­кр­ская кровь окра­сит берег фри­гий­ский, 345 И разо­рит Пело­па ковар­но­го тре­тий наслед­ник
Трои высо­кий оплот, сло­мив его дол­гой оса­дой.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Храб­рую доб­лесть его и свет­лые мужа дея­нья
На погре­бе­нье сынов вспо­ми­нать будут мате­ри часто, 350 Пряди седые волос рас­пу­стив над горест­ным пра­хом,
Немощ­но, дрях­лой рукой в увяд­шую грудь уда­ряя.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Ибо как с жел­тых полей соби­рая обиль­ную жат­ву,
Жнет зем­леде­лец свой хлеб под жар­ко пылаю­щим солн­цем, 355 Так он тро­ян­ских сынов враж­деб­ным ско­сит желе­зом.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Будет Ска­манд­ра вол­на свиде­те­лем подви­гов слав­ных,
Где посте­пен­но она в Гел­лес­понт изли­ва­ет­ся быст­рый:
Грудой поруб­лен­ных тел тече­нье ее пре­гра­дит­ся, 360 Воды до самых глу­бин согре­ют­ся, сме­ша­ны с кро­вью.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Будет свиде­те­лем та обре­чен­ная смер­ти добы­ча
В час, когда круг­лый костер, на хол­ме воз­двиг­ну­тый, будет
Тела пре­крас­но­го ждать для жерт­вы зако­ло­той девы. 365 Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Ибо, лишь толь­ко судь­ба поз­во­лит уста­лым ахей­цам
Цепи Неп­ту­на порвать, око­вав­шие дар­да­нян город,
Над погре­баль­ным хол­мом про­льет­ся кровь Полик­се­ны.
Как под дву­ост­рым мечом бес­силь­ная пада­ет жерт­ва, 370 Так на коле­ни она поверг­нет­ся телом без­гла­вым.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Будь­те же сме­лы теперь, в желан­ной люб­ви соче­тай­тесь!
Пусть счаст­ли­вый союз супру­га свя­жет с боги­ней,
Пусть жена нако­нец отдаст­ся горя­ще­му мужу! 375 Веч­но веду­щие нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Зав­тра кор­ми­ли­ца, вновь на рас­све­те ее увидав­ши,
Шею ее окру­жить вче­раш­нею нит­кой не смо­жет.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!
Пусть не вол­ну­ет­ся мать, что дочь в раз­ла­де с супру­гом, 380 Ей не поз­во­лит меч­тать о рож­де­нье вну­чат дра­го­цен­ных.
Вей­те бегу­щую нить, беги­те, кру­жась, вере­те­на!»
Так, пред­ска­за­нья свои про­ри­цая когда-то Пелею,
Пели счаст­ли­вую песнь вооду­шев­лен­ные Пар­ки.
Ибо неред­ко тогда к цело­муд­рен­ным до́мам геро­ев 385 Боги спус­ка­лись с небес и в смерт­ном явля­лись собра­нье, —
Ибо еще нико­гда не стра­да­ло тогда бла­го­че­стье.
Часто Роди­тель богов, вос­седая в свер­каю­щем хра­ме,
В празд­ник, быва­ло, когда годо­вые при­но­сят­ся жерт­вы,
Сам на зем­ле созер­цал, как сот­ни быков умерщ­вля­лись. 390 Часто и Либер хмель­ной с высо­кой вер­ши­ны Пар­на­са
Вел вос­кли­цав­ших тиад, рас­тре­пав­ших небреж­ные куд­ри.
Рев­ност­но Дель­фы тогда, из огра­ды тол­пой высы­пая,
Бога спе­ши­ли встре­чать, и дым алтар­ный курил­ся.
Часто в смер­тель­ном бою, быва­ло, участ­во­вал Маворс, 395 Или Три­то­на-ручья боги­ня, иль Дева Рам­нун­та.
Воору­жен­ных бой­цов воз­буж­да­ли бес­смерт­ные боги.
Ныне ж, когда вся зем­ля пре­ступ­ным набух­ла бес­че­стьем
И спра­вед­ли­вость людь­ми отверг­ну­та ради коры­сти,
Бра­тья руки свои обаг­ря­ют брат­скою кро­вью, 400 И пере­стал уже сын скор­беть о роди­тель­ской смер­ти,
Ныне, когда и отец кон­чи­ны пер­вен­ца жаж­дет,
Чтобы, сво­бод­ный, он мог овла­деть цве­ту­щей невест­кой,
Иль нече­сти­вая мать, неведе­ньем поль­зу­ясь сына,
Уж не боит­ся свя­тых опо­зо­рить бес­стыд­но Пена­тов, 405 Все, что пре­ступ­но и нет, в зло­счаст­ном спу­тав безумье, —
Мы отвра­ти­ли от нас помыш­ле­нья богов спра­вед­ли­вых;
Боги ока­зы­вать честь не хотят уже сбо­ри­щам нашим,
И не явля­ют­ся нам в сия­нии све­та днев­но­го. 65 Прав­да, что горе мое и тос­ка посто­ян­ная, Ортал,
Мой отвле­ка­ют досуг от мно­го­муд­рых сестер,
И что не может душа раз­ре­шить­ся бла­ги­ми пло­да­ми
Доб­ро­же­ла­тель­ных Муз, бурей носи­ма сама, — 5 Срок столь малый про­шел с тех пор, как в пучине забве­нья
Блед­ную бра­та сто­пу Леты омы­ла вол­на.
В даль­ней тро­ян­ской зем­ле на плос­ком при­бре­жье Ретея
Брат мой лежит недви­жим, отнят у взо­ров моих.
Если к тебе обра­щусь, тво­их не услы­шу рас­ска­зов, 10 Брат мой, кого я силь­ней соб­ст­вен­ной жиз­ни любил,
Видеть не буду тебя, но любить по-преж­не­му буду,
Пес­ни печаль­ные петь ста­ну о смер­ти тво­ей.
Как их в тени­стой лист­ве горе­вав­шая Давлия пела,
О бес­по­щад­ной судь­бе Ити­са гром­ко сте­ня. 15 Все же и в горе тебе я, Ортал, сти­хи посы­лаю, —
Их пере­вел для тебя, а сочи­нил Бат­ти­ад, —
Так не поду­май, чтоб мог я дове­рить гуль­ли­во­му вет­ру
Прось­бы твои, чтобы мог выро­нить их из души,
Как выпа­да­ет порой из пазу­хи девуш­ки скром­ной 20 Ябло­ко, дар потай­ной мило­го серд­цу друж­ка,
Спря­тан­ный ско­рой рукой в вол­ни­стые склад­ки одеж­ды
И поза­бы­тый, — меж тем к ней уже мать подо­шла,
Катит­ся ябло­ко вниз, а девуш­ка мол­ча поник­ла,
И на сму­щен­ном лице мед­лит румя­нец сты­да. 66 Тот, кто все рас­смот­рел огни необъ­ят­но­го мира,
Кто вос­хож­де­ние звезд и нис­хож­де­нье постиг,
Понял, как пла­мен­ный блеск затме­ва­ет­ся быст­ро­го солн­ца,
Как в им назна­чен­ный срок звезды ухо­дят с небес, 5 Как с небес­ных путей к высо­ким ска­лам Лат­мий­ским
Неж­ным при­зы­вом любовь Три­вию сво­дит тай­ком, —
Тот же Конон и меня увидал, косу Бере­ни­ки,
Меж­ду небес­ных огней яркий про­лив­шую свет,
Ту, кото­рую всем посвя­ща­ла бес­смерт­ным цари­ца, 10 Строй­ные руки свои к небу с молит­вой воздев,
Тою порою, как царь, осчаст­лив­лен­ный бра­ком недав­ним,
В край асси­рий­ский пошел, опу­сто­ше­ньем гро­зя,
Сла­дост­ный след сохра­няя еще состя­за­нья ноч­но­го,
Бит­вы, добыв­шей ему дев­ст­вен­ных пре­ле­стей дань. 15 Раз­ве любовь не мила жене ново­брач­ной? И раз­ве,
В брач­ный всту­пая чер­тог, пла­ча у ложа утех,
Дева не лжи­вой сле­зой омра­ча­ет роди­те­лей радость?
Нет, я бога­ми кля­нусь, — сто­ны неис­крен­ни дев.
В том убеди­ли меня сте­на­нья и пени цари­цы 20 В час, как на гибель­ный бой шел ее муж моло­дой.
Раз­ве ты сле­зы лила не о том, что поки­ну­то ложе,
Но лишь о том, что с тобой милый твой брат раз­лу­чен?
О, как до моз­га костей тебя прон­зи­ла тре­во­га,
Бур­ным вол­не­ньем сво­им всю твою душу объ­яв! 25 Чув­ства утра­тив, ума ты едва не лиши­лась, а преж­де,
Знаю, с дет­ства еще духом была ты твер­да.
Подвиг забы­ла ли ты, кото­рый сму­тит и храб­рей­ших,
Коим и мужа и трон заво­е­ва­ла себе?
Сколь­ко печаль­ных речей при про­во­дах ты гово­ри­ла! 30 Боги! Печаль­ной рукой сколь­ко ты вытер­ла слез!
Кто из бес­смерт­ных тебя изме­нил? Иль с телом желан­ным
В дол­гой раз­лу­ке бывать любя­щим так тяже­ло?
Кровь про­ли­вая быков, чтобы муж твой люби­мый вер­нул­ся,
Ты в этот час и меня всем посвя­ща­ла богам, — 35 Лишь бы вер­нуть­ся ему! А он в то вре­мя с Егип­том
В непро­дол­жи­тель­ный срок Азию плен­ную слил.
Сбы­лись жела­нья твои — и вот, в испол­не­нье обе­тов,
При­об­ще­на я как дар к сон­му небес­ных све­тил.
Я про­тив воли — кля­нусь тобой и тво­ей голо­вою! — 40 О, про­тив воли твое я покида­ла чело.
Ждет того долж­ная мзда, кто подоб­ную клят­ву нару­шит!
Прав­да, — но кто ж усто­ит про­тив желе­за, увы?
Слом­лен был силой его из хол­мов высо­чай­ший, какие
Видит в поле­те сво­ем Фии бли­стаю­щий сын, 45 В те вре­ме­на, как, открыв себе новое море, мидяне
Через про­ры­тый Афон дви­ну­ли вар­вар­ский флот.
Как усто­ять воло­сам, когда все сокру­ша­ет желе­зо?
Боги! Пусть про­па­дет пле­мя хали­бов навек,
С ним же и тот, кто начал искать рудо­нос­ные жилы 50 В нед­рах зем­ли и огнем твер­дость желе­за смяг­чать!
Отде­ле­ны от меня, о судь­бе моей пла­ка­ли сест­ры, —
Но в этот миг, бороздя воздух шумя­щим кры­лом,
Еди­но­ро­дец сле­тел эфи­о­па Мем­но­на — лок­рид­ской
Конь Арси­нои, меня в небо неся на себе. 55 Там он меня поме­стил на невин­ное лоно Вене­ры,
Через эфир­ную тьму вме­сте со мной про­ле­тев.
Так Зефи­ри­та сама — гре­чан­ка, чей дом на при­бре­жье
Зной­ном Кано­па, — туда древ­ле посла­ла слу­гу,
Чтобы сиял не один средь небес­ных огней мно­го­цвет­ных 60 У Ари­ад­ны с чела сня­тый венец золо­той,
Но чтобы так­же и мы, боже­ству посвя­щен­ные пряди
С русой тво­ей голо­вы, в небе горе­ли меж звезд.
Влаж­ной была я от слез, в оби­тель бес­смерт­ных все­ля­ясь,
В час, как боги­ня меня новой яви­ла звездой. 65 Ныне сви­ре­по­го Льва я сия­ньем каса­юсь и Девы;
И — Лика­о­но­ва дочь — рядом Кал­ли­сто со мной.
К запа­ду я устрем­ля­юсь, к вол­нам Оке­а­на, и сле­дом,
Дол­гий в зака­те сво­ем, схо­дит за мною Боот.
И хоть меня по ночам сто­пы попи­ра­ют бес­смерт­ных, 70 Вновь я Тефии седой воз­вра­ще­на поут­ру.
То, что ска­жу, ты без гне­ва при­ми, о Рам­нунт­ская Дева,
Исти­ну скрыть ника­кой страх не заста­вит меня, —
Пусть на меня, воз­му­тясь, обру­шат про­кля­тия звезды, —
Что зата­и­ла в душе, все я открою сей­час: 75 Здесь я не так весе­люсь, как скорб­лю, что при­шлось раз­лу­чить­ся,
Да, раз­лу­чить­ся навек мне с голо­вой гос­по­жи.
Где я была лише­на ума­ще­ний в деви­че­стве скром­ном,
После же свадь­бы впи­ла тыся­чу сра­зу мастей.
Вы, кого соче­тать дол­жен­ст­ву­ет сва­деб­ный факел! 80 Преж­де чем ски­нуть покров, неж­ную грудь обна­жить,
Юное тело отдать супру­га любов­ным объ­я­тьям,
Мне из оник­со­вых чаш празд­нич­ный лей­те елей,
Радост­но лей­те, блюдя цело­муд­рен­но брач­ное ложе.
Но если будет жена любо­де­я­нья тво­рить, 85 Пусть бес­плод­ная пыль вопьет ее дар зло­по­луч­ный, —
От недо­стой­ной жены жерт­вы при­нять не хочу.
Так, ново­брач­ные, — пусть и под вашею кров­лей все­час­но
Вме­сте с согла­сьем любовь дол­гие годы живет.
Ты же, цари­ца, когда, на небес­ные глядя созвез­дья, 90 Будешь Вене­ре дары в празд­нич­ный день при­но­сить,
Так­же и мне уде­ли сирий­ских часть бла­го­во­ний,
Не отка­жи и меня жерт­вой бога­той почтить.
Если бы звездам упасть! Вновь быть бы мне цар­ской косою —
Хоть бы горел Водо­лей там, где горит Ори­он! 67

(Поэт)

Неж­но­му мужу мила, мила и роди­те­лю тоже
(Пусть Юпи­тер тебе мно­го добра нис­по­шлет!),
Здрав­ст­вуй, дверь! Гово­рят, усерд­но слу­жи­ла ты Баль­бу
В годы, когда еще дом при­над­ле­жал ста­ри­ку.

5 Но, уве­ря­ют, потом, когда уж хозя­ин загнул­ся,
Не без про­кля­тия ты ста­ла слу­жить моло­дым.
Не обес­судь, рас­ска­жи, поче­му же ты столь изме­ни­лась.
Что пере­ста­ла блю­сти вер­ность былую свою!

(Дверь)

Нет (уж, пусть изви­нит Цеци­лий, мой новый хозя­ин),

10 Это вина не моя, как ни суди­ли б о том,
Нет, не ска­жет никто, что в чем-либо я погре­ши­ла.
Вид­но, такой уж народ: все напа­да­ют на дверь!
Еже­ли кто-либо где нелад­ное что-то при­ме­тит,
Сра­зу набро­сит­ся: «Дверь, в этом винов­ни­ца — ты!» 15

(Поэт)

В двух сло­вах обо всем не рас­ска­жешь, чтоб было понят­но;
Ты поста­рай­ся, чтоб нам слу­шать и видеть зараз!

(Дверь)

Что ж я могу? Ведь никто ни спро­сить, ни узнать не жела­ет.

(Поэт)

Я, вот, желаю. Мне все, не усум­нясь, рас­ска­жи.

(Дверь)

Преж­де все­го: что хозяй­ку в наш дом вве­ли непо­роч­ной —

20 Ложь. Не беда, что ее щупал былой ее муж —
Тот, у кото­ро­го кляп сви­сал, как увяд­шая свек­ла,
< . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . >
Но гово­рят, что сыну отец осквер­нял его ложе,
Тем опо­зо­рив совсем их неза­дач­ли­вый дом: 25 То ли сле­пая любовь пыла­ла в душе нече­сти­вой,
Или же был его сын сро­ду бес­пло­ден и хил, —
И при­хо­ди­лось искать чело­ве­ка с упру­гою жилой,
Кто бы сумел у нее пояс деви­че­ства снять.

(Поэт)

Вот насто­я­щий отец, кото­рый воз­вы­шен­но любит,

30 И не сму­тил­ся отлить в лоно сынов­ней люб­ви!

(Дверь)

Есть и дру­гие дела, при­тя­за­ет на зна­нье кото­рых
Брик­сия, что у пяты Кик­но­вой баш­ни лежит.
Там, где спо­кой­но стру­ит свои воды жел­тая Мел­ла,
Брик­сия, доб­рая мать милой Веро­ны моей.

35 Может она рас­ска­зать, как Посту­мий, а так­же Кор­не­лий
Оба блуди­ли не раз с новой хозяй­кой моей.
Кто-нибудь может спро­сить: — «Но как ты об этом узна­ла,
Дверь? Ведь хозяй­ский порог ты покидать не воль­на,
К людям не можешь сой­ти, к стол­бу ты при­вин­че­на креп­ко, — 40 Дело одно у тебя: дом запи­рать — отпи­рать!»
Слы­ша­ла я, и не раз, как хозяй­ка, быва­ло, слу­жан­кам
Мно­го бол­та­ла сама о похож­де­ньях сво­их,
Упо­ми­на­ла о тех, кого я сей­час назы­ва­ла,
(Буд­то бы нет у две­рей ни язы­ка, ни ушей!), 45 Упо­ми­на­ла еще одно­го, чье имя, одна­ко,
Не назо­ву, чтобы он рыжих не вски­нул бро­вей.
Ростом он очень высок; в делах о брю­ха­то­сти лож­ной
И под­став­ных животах был он заме­шан не раз. 68 Ради того, удру­чен судь­бы жесто­ким уда­ром,
Ты мне посла­ние шлешь с явны­ми зна­ка­ми слез,
Чтобы тебя под­хва­тил я у пен­ной пучи­ны кру­ше­нья,
К жиз­ни тебя воз­вра­тил, вырвал у смер­ти самой, — 5 Ибо тебе не дает свя­тая Вене­ра на ложе,
Преж­нем при­юте люб­ви, нежить­ся в сла­дост­ном сне,
Не услаж­да­ют тебя пес­но­пе­нья­ми древ­них поэтов
Музы, и бодр по ночам твой рас­тре­во­жен­ный ум.
Радост­но мне, что сво­им меня назы­ва­ешь ты дру­гом, 10 Про­сишь вновь у меня Муз и Вене­ры даров.
Но, чтоб о бедах моих ты не был в неведе­ньи, Аллий,
И не поду­мал, что я госте­при­им­ство забыл,
Знай, как ныне я сам судь­бы затоп­ля­ем вол­на­ми,
И у несчаст­но­го впредь сча­стья даров не про­си!
15
В годы, когда полу­чил я белую тогу впер­вые,
Был я в рас­цве­те сво­ем пре­дан весе­льям вес­ны.
Вдо­воль зна­вал я забав, была не чуж­да мне боги­ня,
Та, что уме­ет беде сла­до­сти горь­кой при­дать.
Но отвра­ти­ла меня от при­выч­ных заня­тий кон­чи­на 20 Бра­та. О горе! Навек отнят ты, брат, у меня.
Брат мой, смер­тью сво­ей ты все мое сча­стье раз­ру­шил,
Вме­сте с тобою, о брат, весь наш и дом погре­бен.
Вме­сте с тобой заод­но погиб­ли все радо­сти наши,
Все, что, живя среди нас, неж­ным ты чув­ст­вом питал. 25 После кон­чи­ны его изгнал я из мыс­лей все­це­ло
Эти усер­дья свои, преж­нюю радость души.
Если ж коришь ты меня, что яко­бы стыд­но Катул­лу
Мед­лить в Вероне, пока здесь из сто­лич­ных любой
Гре­ет свои теле­са в его опу­сте­лой посте­ли, — 30 Это уж, Аллий, не стыд, это, ско­рее, беда.
Зна­чит меня ты про­стишь; дары, о кото­рых ты про­сишь,
Скорбь у меня отня­ла: не пода­рить, чего нет.
Кро­ме того, у меня и книг здесь мало с собою, —
Я ведь в Риме живу, там насто­я­щий мой дом, 35 Там посто­ян­ный очаг, там вся моя жизнь про­те­ка­ет;
Из упа­ко­вок сво­их взял я с собой лишь одну:
Еже­ли все это так, не хочу, чтобы ты запо­до­зрил
Умы­сел некий во мне или души кри­виз­ну.
Не по небреж­но­сти я не отве­тил на две твои прось­бы: 40 Все я послал бы и сам, если б имел, что послать.
Я умол­чать не могу, боги­ни, в чем имен­но Аллий
Мне помо­гал и, при­том, в сколь­ких делах помо­гал,
Пусть же вре­ме­ни бег и недол­гая память сто­ле­тий.
Дел дру­же­люб­ных его ночью сле­пой не затмят. 45 Вам я ска­жу, а от вас пусть тыся­чи тысяч узна­ют,
Пусть и мой вет­хий листок впредь гово­рит за меня;
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Пусть и посмерт­но о нем сла­ва рас­тет и рас­тет;
Пусть руко­дель­ник паук, рас­сти­лаю­щий повер­ху тка­ни, 50 Аллия имя сво­им не запле­тет ремеслом.
Как я изму­чен бывал Ама­ту­сии двой­ст­вен­ной сча­стьем,
Зна­е­те вы, и какой был я бедой сокру­шен.
Был я тогда рас­па­лен подоб­но ска­ле три­на­крий­ской,
Иль как Малий­ский поток с Эты в краю Фер­мо­пил. 55 Пол­ные гру­сти гла­за помра­ча­лись от веч­но­го пла­ча,
По исхуда­лым щекам ливень печа­ли струя,
Слов­но про­зрач­ный ручей, кото­рый на гор­ной вер­шине
Где-то нача­ло берет меж­ду зам­ше­лых кам­ней
И устрем­ля­ет­ся вниз, по кру­то­му отко­су доли­ны, 60 Через доро­гу, где люд дви­жет­ся взад и впе­ред,
И утом­лен­ных, в поту, про­хла­дой бод­рит пеше­хо­дов
В час, когда тягост­ный зной тре­щи­ны мно­жит в полях;
Тут-то, как для плов­цов, кру­жа­щих­ся в чер­ной пучине,
Бла­го­при­ят­ный вста­ет ветер, дыша в пару­са, 65 Слез­ной молит­ве в ответ, Пол­лук­су и Касто­ру спе­той, —
Аллий бывал для меня, — вер­ный помощ­ник в беде.
Попри­ще он широ­ко мне открыл, недо­ступ­ное преж­де,
Он пре­до­ста­вил мне дом и даро­вал гос­по­жу,
Чтобы мы воль­но мог­ли там общей люб­ви пре­да­вать­ся, 70 Здесь боги­ня моя в свет­лой сво­ей кра­со­те
Неж­ной ногою, бле­стя сан­да­ли­ей с глад­кой подош­вой,
Через лоще­ный порог пере­сту­пи­ла, вхо­дя.

Лаода­мия вошла не так же ли к Про­те­си­лаю,
Пла­мен­но мужа любя, в им недо­стро­ен­ный дом

75 В час, как свя­щен­ная кровь по уста­ву зако­ло­той жерт­вы
Не при­зва­ла еще в дом бла­го­во­ле­нья богов?
О, пус­кай нико­гда не даст Рам­ну­сий­ская дева
Мне домо­гать­ся того, что неугод­но богам!
Как голо­дав­ший алтарь томил­ся о жерт­вен­ной кро­ви, 80 Лаода­мии при­шлось, мужа утра­тив, узнать:
Ото­рва­лась поне­во­ле она от шеи супру­га
Рань­ше, чем зиму зима в ходе обыч­ном сме­нив,
Так уто­ли­ла любовь несы­тую страст­ной подру­ги,
Чтобы суме­ла она в пре­рван­ном бра­ке про­жить. 85 Пар­ки зна­ли о том, что муж ее вско­ре погибнет,
Если как воин пой­дет вра­же­ский брать Или­он
В оное вре­мя, когда совер­ши­лось хище­нье Еле­ны
И при­зы­ва­ла к себе Троя аргив­ских мужей —
Троя, общий погост и Азии всей и Евро­пы, 90 Троя, горест­ный прах столь­ких отваж­ных бой­цов,
Ныне не ты ль мое­му угото­ви­ла бра­ту поги­бель
Жал­кую? Горе же мне: отнят мой брат у меня!
Брат мой несчаст­ный, увы, отрад­но­го све­та лишен­ный,
Вме­сте с тобою, о брат, весь наш и дом погре­бен, 95 Вме­сте с тобою, увы, мои все отра­ды погиб­ли,
Все, что питал ты, живя, неж­ной любо­вью сво­ей.
Ныне лежишь дале­ко, и рядом чужие моги­лы,
Где ни один близ тебя срод­ни­ка прах не зарыт.
Троя зло­ве­щая там, про­кля­тая Троя постыд­но 100 Дер­жит остан­ки твои где-то у края зем­ли —
Там, куда, гово­рят, поспе­ша­ла всей Гре­ции мла­дость,
И покида­ла свои в отчих домах оча­ги,
Чтобы Пари­су не дать с похи­щен­ной им любо­дей­кой
Мир­ное сча­стье вку­шать в брач­ном покое сво­ем! 105 Вот зло­по­лу­чьем каким, пре­крас­ная Лаода­мия,
Отнят был муж у тебя, жиз­ни милей и души,
Вот с какой высоты кипе­ние стра­сти любов­ной
В без­дну низ­верг­ло тебя: так, по пре­да­нью отцов,
Там, где Кил­лен­ский Феней, зия­ют рас­се­ли­ной нед­ра 110 И осу­ша­ют, осев, жир­ную поч­ву болот,
Про­пасть же ту, гово­рят, непо­д­лин­ный амфи­т­ри­о­нов
Выко­пал сын, пере­рыв тай­ные глу­би горы
Древ­ле, когда по веле­нью того, кто мно­го был хуже,
Мет­ки­ми стре­ла­ми он чудищ стим­фаль­ских разил, 115 Чтобы в ворота небес и новые боги всту­пи­ли
И чтоб недол­го уже девою Геба была.
Все же люб­ви тво­ей глубь была этой про­па­сти глуб­же,
И научи­ла тебя иго носить, поко­рясь.
Даже еди­ная дочь у сог­бен­но­го года­ми стар­ца 120 Так не леле­ет сын­ка, позд­но узрев­ше­го свет,
Что нако­нец-то пред­стал, родо­во­го богат­ства наслед­ник,
И в заве­ща­ние был дедом сво­им зане­сен.
И упо­вав­шей род­ни нече­сти­вую радость рас­се­ял,
От бла­го­род­ных седин кор­шу­на прочь ото­гнав. 125 С белым сво­им голуб­ком нико­гда ника­кая голуб­ка
Так не люби­лась, его клю­ви­ком ост­рым сво­им
Не уста­вая щипать и его поце­луи сры­вая
Алч­ные, толь­ко одним жен­щи­нам воль­ным под­стать.
Ты же из жен­щин одна победи­ла неистов­ство стра­сти, 130 Лишь с бело­ку­рым сво­им мужем сой­дясь навсе­гда.
Не усту­па­ла ты ей ни в чем, иль раз­ве в немно­гом, —
Свет мой! — когда, при­спе­шив, пала в объ­я­тья мои.
А меж­ду тем Купидон, вокруг виясь и пор­хая,
Реял и ярко сиял в туни­ке жел­той сво­ей. 135 Если ж подру­ге моей одно­го не хва­та­ло Катул­ла, —
Скром­ной про­щу гос­по­же ряд ее ред­ких измен,
Чтоб по при­ме­ру глуп­цов не стать уже слиш­ком неснос­ным:
Часто Юно­на сама, пер­вая меж­ду богов,
Свой полы­хаю­щий гнев на про­вин­но­сти мужа сми­ря­ла, 140 Новую весть услы­хав о Сла­сто­люб­це сво­ем.
Впро­чем людям ни в чем с бога­ми рав­нять­ся не до́лжно:
Брось отца-ста­ри­ка небла­го­дар­ную роль!
Ведь не отцов­ской рукой была введе­на она в дом мой,
Где асси­рий­ских духов брач­ный сто­ял аро­мат. 145 Малень­кий дар при­нес­ла она див­ною ночью, украд­кой
С лона супру­га решась тай­но похи­тить его.
Я же дово­лен и тем, что мне одно­му даро­ва­ла
День обо­зна­чить она кам­нем белее дру­гих.

Вот я пода­рок в сти­хах, как мог, сочи­нил тебе, Аллий.

150 Это ответ мой на все, чем ты спо­соб­ст­во­вал мне,
С тем, чтобы имя твое не зна­ло ржав­чи­ны едкой
Нын­че и зав­тра, и впредь, дол­го и дол­го еще.
Боги, при­бавь­те даров в изоби­льи, каки­ми Феми­да
Воз­на­граж­да­ла в былом бла­го­че­сти­вых мужей! 155 Сча­стья же вам — и тебе, и той, кем жив ты, и дому,
Где мы тогда с гос­по­жой зна­ли уте­хи люб­ви.
Будь же счаст­лив и тот, мне дав­ший при­ста­ни­ще пер­вым,
Тот, кото­ро­му всем был я обя­зан доб­ром.
Преж­де же про­че­го ты, что меня само­го мне доро­же, 160 Свет мой, чья слад­кая жизнь сла­дость и жиз­ни моей! 69 Не удив­ляй­ся тому, что жен­щи­ны нет ни еди­ной,
Руф, соглас­ной к тебе неж­ным при­жать­ся бед­ром,
Хоть пора­зи ты ее подар­ком рос­кош­но­го пла­тья
Или чистей­шей воды пообе­щай ей алмаз. 5 Пор­тит все дело слу­шок, что в тво­их воло­са­тых под­мыш­ках,
В самой их глу­бине, страш­ный таит­ся козел.
Вот и боят­ся его. Что ж стран­но­го? Он пре­о­пас­ный
Зверь. Неуже­ли же с ним будет кра­сот­ка лежать?
Зна­чит, или ско­рей устра­ни воню­чую пакость, 10 Иль не дивись, что бегут жен­щи­ны прочь от тебя. 70 Милая мне гово­рит, что меня пред­по­чтет перед вся­ким,
Если бы даже ее стал и Юпи­тер молить.
Так, но что гово­рит влюб­лен­но­му страст­но подру­га,
Нуж­но на вет­ре писать или на быст­рой волне. 71 Если кому-нибудь влез козел под мыш­ки зло­вон­ный
(И по заслу­гам!), кого злая подаг­ра све­ла, —
Этот сопер­ник, твою у тебя отби­ваю­щий дев­ку,
Чуд­ным обра­зом слил две воеди­но беды.
Толь­ко свер­шат они блуд, жесто­ко нака­за­ны оба:
Вонью он душит ее, сам — от подаг­ры чуть жив. 72 Ты гово­ри­ла не раз, что любишь толь­ко Катул­ла,
Лес­бия, — не пред­по­чтешь даже Юпи­те­ра мне,
И полю­бил я тебя не так, как обыч­но подру­жек,
Но как роди­тель — сынов или дочер­них мужей.
Ныне тебя я узнал и еже­ли жар­че пылаю,
Мно­го ты кажешь­ся мне хуже и ниже теперь.
Спро­сишь: как? поче­му? При таком веро­лом­стве любов­ник
Может силь­нее любить, но уж не так ува­жать, 73 Рас­по­ло­же­нья к себе заслу­жить ни в ком не надей­ся,
Ни от кого нико­гда вер­но­сти проч­ной не жди.
Не бла­го­да­рен никто. Дру­го­му ока­зы­вать бла­го —
Про­ку в том нет, нажи­вешь толь­ко уны­нье и гнет.
Так, нена­видит меня и ярост­ней всех и жесто­че
Тот, у кого я досель дру­гом един­ст­вен­ным слыл. 74 Гел­лий слу­шал не раз, как дядя бра­нил посто­ян­но
Тех, кто игра­ет в любовь или бол­та­ет о ней.
Чтобы того ж избе­жать, он сме­ло супруж­ни­цу дяди
Взял в обра­бот­ку, и тот стал Гар­по­кра­том самим.
Малый достиг сво­е­го: теперь он может и дядю
В дело пустить само­го — тот и на это смол­чит. 75 Вот до чего дове­ла ты, Лес­бия, душу Катул­ла,
Как я себя погу­бил пре­дан­ной служ­бой сво­ей!
Впредь не смо­гу я тебя ува­жать, будь ты без­упреч­на,
И не могу раз­лю­бить, что бы ни дела­ла ты. 76 Если о доб­рых делах вспо­ми­нать чело­ве­ку отрад­но
В том убеж­де­ньи, что жизнь он бла­го­чест­но про­вел,
Вер­но­сти не нару­шал свя­щен­ной, в любом дого­во­ре
Всуе к богам не взы­вал ради обма­на людей, — 5 То ожида­ют тебя на дол­гие годы от этой
Небла­го­дар­ной люб­ви мно­го весе­лий, Катулл.
Все, что ска­зать чело­век хоро­ше­го может дру­го­му
Или же сде­лать ему, сде­лал и выска­зал я.
Сги­ну­ло все, что душе недо­стой­ной дове­ре­но было, — 10 Так для чего же еще крест­ные муки тер­петь?
Что не окреп­нешь душой, себе не най­дешь ты исхо­да,
Гне­вом гони­мый богов не пере­ста­нешь стра­дать?
Дол­гую труд­но любовь покон­чить вне­зап­ным раз­ры­вом,
Труд­но, поис­ти­не, — все ж пре­воз­мо­ги и решись. 15 В этом спа­се­нье твое, лишь в этом добей­ся победы,
Все совер­ши до кон­ца, станет, не станет ли сил.
Боги! О, если в вас есть состра­да­нье, и вы пода­ва­ли
Помощь послед­нюю нам даже и в смер­ти самой, —
Кинь­те взор на меня, несчаст­лив­ца! и еже­ли чисто 20 Про­жил я жизнь, из меня вырви­те злую чуму!
Оце­пе­не­ньем она про­ни­ка­ет мне в жилы глу­бо­ко,
Луч­шие радо­сти прочь гонит из груди моей, —
Я уж о том не молю, чтоб меня она вновь полю­би­ла,
Или чтоб скром­ной была, что уж немыс­ли­мо ей, 25 Лишь исце­лить­ся бы мне, лишь бы чер­ную хворь мою сбро­сить,
Боги, о том лишь молю — за бла­го­че­стье мое. 77 Руф, кого я счи­тал бес­ко­рыст­ным и пре­дан­ным дру­гом
(Так ли? Дове­рье мое доро­го мне обо­шлось!), —
Лов­ко ко мне ты под­полз и нут­ро мне пла­ме­нем выжег.
Как у несчаст­но­го смог все ты похи­тить доб­ро?
Все же похи­тил, увы, ты, всей моей жиз­ни отра­ва,
Жесто­ко­серд­ный, увы, ты, нашей друж­бы чума! 78 С Гал­лом два бра­та живут. Один женат на кра­сот­ке,
А у дру­го­го под­рос пре­ми­ло­вид­ный сынок.
Галл со все­ми хорош, — он и этих дво­их поощ­ря­ет —
Пусть, мол, с кра­сав­цем юнцом тет­ка кра­сот­ка поспит.
Галл, одна­ко же, глуп: дав­но и жена­тый и дядя,
Учит пле­мян­ни­ка сам дяде рога настав­лять. 78b [Толь­ко жалею о том, что чистые чистой деви­цы
Ты испо­га­нил уста гряз­ной сво­ею слю­ной.
Но от рас­пла­ты тебе не уйти: для всех поко­ле­ний
Ска­жет ста­руш­ка мол­ва, кто ты такой и каков.] 79 Лес­бий кра­са­вец, нет слов! И Лес­бию он при­вле­ка­ет
Боль­ше, чем ты, о Катулл, даже со всею род­ней.
Пусть он, одна­ко, про­даст, кра­са­вец, Катул­ла с род­нею,
Если най­дет хоть тро­их поце­ло­вать его в рот. 80 Гел­лий, ска­жи, поче­му твои губы, подоб­ные розам,
Кажут­ся нын­че белей зим­них чистей­ших сне­гов,
Если взгля­нуть на тебя, когда утром ты из дому вый­дешь
Или в вось­мом часу после пол­днев­но­го сна?
Не при­ло­жу и ума, что ска­зать. Но, может быть, прав­ду
Шеп­чет мол­ва, что < . . . . . . . . . . . . >
Да, конеч­но! О том вопи­ют изну­рен­ные чрес­ла
Вик­то­ра, и от того след у тебя на губах. 81 Как же ты мог не най­ти, Ювен­ций, в целом наро­де
Мужа достой­ной кра­сы, с кем бы ты сбли­зить­ся мог?
А полю­бил­ся тебе при­ез­жий из сон­ной Пизав­ры,
Мра­мор­ных ста­туй блед­ней с раз­зо­ло­че­ной гла­вой!
Серд­це ты отдал ему, его пред­по­честь ты дер­за­ешь
Мне? Бере­гись же, пой­ми, что пре­ступ­ле­нье тво­ришь! 82 Если жела­ешь ты быть дра­го­цен­нее глаз для Катул­ла,
Квин­тий, или того, что дра­го­цен­ней и глаз,
Но отни­май у него, что глаз ему дра­го­цен­ней,
Еже­ли есть что-нибудь, что дра­го­цен­нее глаз. 83 Лес­бия часто меня в при­сут­ст­вии мужа поро­чит,
А для него, дура­ка, радость нема­лая в том.
Не пони­ма­ет осел: мол­ча­ла бы, если б забы­ла, —
Зна­чит, в здра­вом уме. Если ж бра­нит и клянет, —
Ста­ло быть, пом­нит, при­том — и это гораздо важ­нее —
Раз­дра­же­на, — пото­му так и горит, и кипит. 84 «Хом­мо­да» стал гово­рить вме­сто обще­го «ком­мо­да» Аррий,
Вме­сто «инсидиас» — «хин­сидиас» гово­рит.
Вооб­ра­жа­ет, что он образ­чик тон­чай­ше­го вку­са,
Если, хотя бы с трудом, «хин­сидиас» про­из­нес. 5 Мать, веро­ят­но, его и воль­ноот­пу­щен­ник дядя
Так гово­рят, а до них — мате­ри мать и отец.
В Сирию послан он был, — и тогда отдох­ну­ли все уши,
Ста­ли все те же сло­ва чисто зву­чать и лег­ко.
Мы пере­ста­ли дро­жать, что при­вьют­ся такие сло­веч­ки, — 10 Но неожидан­но весть страш­ная к нам донес­лась:
Толь­ко лишь Аррий успел пере­плыть Ионий­ское море, —
Как Хио­ний­ским уже ста­ли его назы­вать. 85 Нена­висть — и любовь. Как мож­но их чув­ст­во­вать вме­сте?
Как — не знаю, а сам крест­ную муку терп­лю. 86 Квин­тии сла­вят кра­су. По мне же она бело­снеж­на,
И высо­ка, и пря­ма — всем хоро­ша по частям,
Толь­ко не в целом. Она не пле­нит оба­я­ньем Вене­ры,
В пыш­ных ее теле­сах соли ни мало­сти нет.
Лес­бия — вот кра­сота: она вся в целом пре­крас­на,
Лес­бия всю и у всех пере­ня­ла кра­соту. 87 Жен­щи­на так ни одна не может назвать­ся люби­мой,
Как ты люби­ма была искрен­но, Лес­бия, мной.
Вер­но­сти столь­ко досель ни в одном не быва­ло сою­зе,
Сколь­ко в нашей люб­ви было с моей сто­ро­ны. 88 Что же он, Гел­лий, тво­рит? — извест­но, что мать и сест­ри­ца
Зуд облег­ча­ют ему ночью, руба­хи спу­стив.
Раз­ве же ты не слы­хал, что тот, кто пре­пят­ст­ву­ет дяде
Мужем допо­д­лин­но быть, занят пре­ступ­ной игрой?
И пре­ступ­ле­нья не смыть, о Гел­лий, ни край­ней Тефии,
Ни Оке­а­ну не смыть, лег­ких роди­те­лю нимф.
Если бы даже, свер­шить не успев пре­ступ­ле­ний тяг­чай­ших,
Голо­ву низ­ко нагнув, стал он каз­нить сам себя. 89 Худ стал Гел­лий. А что? Живет при мате­ри доб­рой,
Да и здо­ро­вой вполне, и с мило­вид­ной сест­рой,
Сколь­ко в родне у него пре­лест­ных деву­шек раз­ных,
Кста­ти и дядя доб­ряк — как же ему не худеть?
Пусть он не тро­гал того, что ему не поло­же­но тро­гать,
Ясно и так, что ему не исхудать муд­ре­но. 90 Да наро­дит­ся же маг от неслы­хан­ной свя­зи любов­ной
Гел­лия с мате­рью; пусть пер­сов изу­чит волш­бу!
Мате­ри с сыном род­ным поро­дить пола­га­ет­ся мага,
Еже­ли толь­ко не лжет их нече­сти­вый закон.
Пусть же будут богам его закли­на­нья угод­ны
В час, когда жерт­вен­ный тук в пла­ме­ни таять начнет. 91 Гел­лий, не пото­му тебе дове­рял я все­це­ло
В этой несчаст­ной моей и без­на­деж­ной люб­ви,
Не пото­му, что тебя я счи­тал чело­ве­ком надеж­ным
И неспо­соб­ным ко мне гнус­ные чув­ства питать, — 5 Нет: пото­му что тебе не матуш­ка и не сест­ри­ца
Та, к кото­рой меня злая снеда­ла любовь.
И не настоль­ко с тобой, я думал, мы были дру­зья­ми,
Чтобы за это одно мог ты мне яму копать.
Ты по-ино­му судил. Тебя при­вле­ка­ет любое 10 Дело, если ты в нем чуешь пре­ступ­ный душок. 92 Лес­бия дур­но все­гда, но твер­дит обо мне посто­ян­но.
Нет, про­па­ди я совсем, если не любит меня.
При­зна­ки те же у нас: посто­ян­но ее про­кли­наю,
Но про­па­ди я совсем, если ее не люб­лю. 93 Мень­ше все­го я стрем­люсь тебе быть по серд­цу, Цезарь:
Что мне, белый ли ты, чер­ный ли ты чело­век? 94 Хрен пустил­ся блудить. Пустил­ся блудить? что ж тако­го?
Как гово­рят у людей: ово­щу нужен гор­шок. 95 «Смир­ну», поэ­му свою, нако­нец мой выпу­стил Цин­на,
Девять посе­вов и жатв он протрудил­ся над ней,
Три­ста тысяч сти­хов успел в то же вре­мя Гор­тен­зий…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5 «Смир­ну» везде разо­шлют, до вод глу­бо­ких Сат­ра­ха
Сви­ток ее раз­ви­вать будут седые века.
А в Паду­ан­ском краю Анна­лы Волу­зия сги­нут
И на руба­хи пой­дут тамош­ним кар­пам реч­ным.
Будь же в серд­це моем необъ­е­ми­стый подвиг поэта, — 10 Чернь же раду­ет пусть дутый бол­тун Анти­мах. 96 Если к моги­лам немым доле­тев, от наше­го горя
Может пове­ять на них миром и радо­стью, Кальв,
Страст­но жела­ем ли мы воз­вра­та люб­ви не забы­той
Или же пла­чем о днях друж­бы, когда-то живой, —
Вер­но Квин­ти­лия так не горю­ет о ран­ней кон­чине,
Сколь весе­лит­ся, твою вер­ную видя любовь. 97 Нет, я ска­зать не смо­гу, что хуже (про­сти­те мне, боги!)
Пахнет — Эми­ли­ев рот или Эми­ли­ев зад.
Рот ли гряз­ней у него, или зад у него неопрят­ней,
Чище все-таки рта и при­спо­соб­лен­ней зад. 5 Глав­ное: он без зубов. А зубы Эми­лия — с локоть,
Кажет он дес­ны — точь-в-точь ста­рый дорож­ный сун­дук,
А меж­ду ними про­вал — как отвер­стие пот­ной мули­цы,
Став­шей пузырь облег­чить в жар­кий полу­ден­ный час.
Мно­гих он жен­щин имел, из себя он кор­чит кра­сав­ца, — 10 А не послать ли осла в мельне вер­теть жер­но­ва?
Что же о тех я ска­жу, кто его обни­мать не сты­дит­ся?
Боль­ше им было б к лицу гуз­но лизать пала­ча! 98 Луч­ше под­хо­дит тебе, чем кому-либо, пакост­ный Век­тий,
То, что народ гово­рит про бол­ту­нов и шутов:
Слав­но таким язы­ком, лишь толь­ко пред­ста­вит­ся слу­чай,
Зад­ни­цы можешь лизать и сапо­ги мужи­чья.
Еже­ли нас погу­бить всех сра­зу жела­ешь ты, Век­тий,
Рот лишь открой — и уже сде­лал ты дело свое. 99 Я у тебя за игрой похи­тил, мой неж­ный Ювен­ций,
Сла­дост­ный с губ поце­луй — сла­дост­ней пищи богов.
Не без­на­ка­зан был вор. О, пом­ню, более часа
Дума­лось мне, что повис я в высо­те на кре­сте. 5 Стал я про­ще­нья про­сить, но не мог ника­ки­ми моль­ба­ми
Хоть бы на йоту смяг­чить твой рас­хо­див­ший­ся гнев.
Лишь сотво­рил я беду, ты тот­час следы поце­луя
Исто­во начал с лица всей пятер­ней обти­рать.
Слов­но затем, чтоб моей на лице не оста­лось зара­зы, 10 Буд­то при­ста­ла к нему улич­ной суки слю­на!
Кро­ме того, не ску­пясь, пре­да­вал ты меня, несчаст­лив­ца,
Гне­ву Аму­ра, меня вся­че­ски ты рас­пи­нал.
Так что тот поце­луй мимо­лет­ный, амбро­сии сла­ще,
Стал мне казать­ся теперь гор­ше полы­ни самой. 15 Если про­сту­пок люб­ви кара­ешь ты столь бес­по­щад­но,
То я могу обой­тись без поце­лу­ев тво­их. 100 Целию мил Авфи­лен, а Квин­тий пле­нен Авфи­ле­ной, —
Схо­дят с ума от люб­ви, юных верон­цев кра­са,
Этот сест­ру полю­бил, тот бра­та, — как гово­рит­ся:
Вот он, сла­дост­ный всем, истин­но брат­ский союз.
Сча­стья кому ж поже­лать? Мой Целий, тебе, несо­мнен­но, —
Ред­кую друж­бу свою ты дока­зал мне, когда
Неудер­жи­мая страсть у меня все нут­ро про­жи­га­ла,
Будь же, мой Целий, счаст­лив, знай лишь победы в люб­ви. 101 Брат, через мно­го пле­мен, через мно­го морей пере­ехав,
При­был я скорб­ный свер­шить поми­но­ве­нья обряд,
Этим послед­ним тебя ода­рить при­но­ше­ни­ем смер­ти
И безот­вет­но, увы, к пра­ху немо­му воз­звать, 5 Раз уж тебя само­го судь­ба похи­ти­ла злая, —
Бед­ный, коль на беду отнят ты был у меня!
Ныне же, как нам отцов заве­щан древ­ний обы­чай,
Скорб­ный обряд совер­шу, — вот на моги­лу дары;
Пали росою на них изобиль­ные брат­ни­ны сле­зы. 10 Их ты при­ми — и навек, брат мой, при­вет и про­сти! 102 Еже­ли есть чело­век, хра­нить уме­ю­щий тай­ны
Дру­га, кото­ро­го он чест­ную душу познал,
Я, мой Кор­не­лий, таков, свя­то­му зако­ну при­ча­стен, —
Можешь отныне меня ты Гар­по­кра­том счи­тать. 103 Луч­ше отдай мне, Силон, мои десять тысяч сестер­ций
И сколь­ко хочешь потом будь и занос­чив и груб,
Если же любишь день­гу, тогда пере­стань, умо­ляю,
Свод­ни­ком быть и при­том груб и занос­чив не будь. 104 Зна­чит, веришь и ты, что я мог оскорб­ле­ньем уни­зить
Ту, что мне жиз­ни милей и дра­го­цен­нее глаз?
Нет, — а если бы мог, не пылал бы столь гибель­ной стра­стью.
Ты же, совсем как Тап­пон, при­зра­кам верить готов. 105 Тщет­но пыта­ет­ся хрен на Пим­плей­скую гору взо­брать­ся;
Вила­ми тот­час его музы оттуда спих­нут. 106 Каж­дый, кто с кри­ку­ном кра­си­во­го маль­чи­ка видит,
Ска­жет: как жаж­дет юнец, чтобы купи­ли его! 107 Если что-либо иметь мы жаж­дем и вдруг обре­та­ем
Сверх ожида­нья, сто­крат это отрад­ней душе.
Так же отрад­но и мне, поис­ти­не зла­та доро­же,
Что воз­вра­ща­ешь­ся ты, Лес­бия, к жад­но­му мне.
К жад­но­му ты воз­вра­ща­ешь­ся вновь, и сверх ожида­нья;
Ты ли при­хо­дишь, сама! Ярко отме­чен­ный день!
Кто же сей­час счаст­ли­вей меня из живу­щих на све­те?
Что-либо мож­но ль назвать жиз­ни желан­ней моей? 108 Если народ, о Коми­ний, твою седо­вла­сую ста­рость
С пят­на­ми мер­зост­ных дел каз­нью пре­сечь поре­шит, —
Преж­де все­го твой язык, враж­деб­ный достой­ней­шим людям,
Вырвут и тут же швыр­нут кор­шу­ну в жад­ную пасть.
Вынут гла­за — пожрет их глот­кою чер­ною ворон,
Потрох псы поедят, всё, что оста­нет­ся, — волк. 109 Ты без­мя­теж­ную мне, моя жизнь, любовь пред­ла­га­ешь —
Чтобы вза­им­ной она и бес­ко­неч­ной была.
Боги, сде­лай­те так, чтоб мог­ла обе­щать она прав­ду,
Чтоб гово­ри­ла со мною искрен­но и от души,
Чтобы мог­ли про­ве­сти мы один навсе­гда неиз­мен­ный
Через всю нашу жизнь друж­бы свя­той дого­вор. 110 Мы, Авфи­ле­на, все­гда хоро­ших подруг вос­хва­ля­ем, —
Уго­во­рив­шись, они пла­ту закон­но берут.
Ты же, спер­ва обе­щав, ниче­го не дала мне, ты — недруг!
Взять и оста­вить ни с чем — это уж злост­ный обман.
Чест­ная выпол­нит долг, стыд­ли­вая не обе­ща­ет,
Но, Авфи­ле­на, впе­ред день­ги у всех заби­рать
И остав­лять ни при чем подо­ба­ет раз­врат­ни­це жад­ной,
Что без­за­стен­чи­во всем тело свое про­да­ет. 111 Да, Авфи­ле­на, всю жизнь одним быть мужем доволь­ной —
Это похваль­но для жен, даже похваль­ней все­го.
Но отда­вать­ся под­ряд кому-либо все-таки луч­ше,
Чем поти­хонь­ку себе бра­тьев от дяди рожать. 112 Нос, ты очень велик. Одна­ко спус­кать­ся на пло­щадь
Не с кем тебе. Поче­му? Всем под­став­ля­ешь ты зад. 113 В пору, мой Цин­на, когда Пом­пей стал кон­су­лом, двое
Спа­ли с Мецил­лой. Теперь кон­су­лом стал он опять.
Двое оста­лись при ней, но вырос­ла тыся­ча рядом
С каж­дым из них. Семе­на мечет обиль­но раз­врат. 114 Хрен бога­те­ем слы­вет: у него близ Фир­ма име­нье.
Как не про­слыть, коли в нем вся­ко­го столь­ко добра.
Паш­ни, луга и поля, и пти­цы, и рыбы и зве­ри,
Толь­ко все не в прок; выше дохо­да рас­ход.
Пусть же слы­вет бога­чом, но лишь бы все­го не хва­та­ло;
Будем име­нье хва­лить, лишь бы он сам захи­рел. 115 Мно­го у Хре­на земель: под поко­са­ми юге­ров трид­цать
Сорок под паш­ню полей; про­чее — море воды.
Как же ему не всту­пить в состя­за­нье с богат­ства­ми Кре­за,
Если в име­нье одном столь­ко добра у него?
Нивы, луга, леса пре­огром­ные, пади, болота,
К гипер­бо­рей­цам самим, до Оке­а­на дошли!
Да, это все вели­ко, но сам он и это­го боль­ше —
Не чело­век, а боль­шой, всем угро­жаю­щий Хрен. 116 Дол­го я фор­мы искал, как ищет охот­ник, при­леж­но,
Чтоб Бат­ти­а­да сти­хи мог я тебе под­не­сти,
С тем, чтобы мяг­че ты стал и свои ядо­ви­тые стре­лы
Впредь пере­стал бы метать, в голо­ву целясь мою.
Вижу теперь, что мои про­па­да­ют напрас­но уси­лья,
Гел­лий, и ты ни во что прось­бы не ста­вишь мои.
Знай, от любых тво­их стрел я укро­юсь полою накид­ки,
Ты же от каж­дой моей будешь муче­нье тер­петь.
Источник: http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1449001000


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Эсхил. Орестея (Трилогия). Трагедия I. Агамемнон Просто так стих учительнице на


Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих Как зил 130 стих


ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ